Соблазнительное предложение - Хеймор Дженнифер - Страница 24

Чувствуя себя сытым и довольным, Люк взглянул на свой бокал с вином – нет, тот еще почти полон, значит, причина не в спиртном. Все дело в сидящей напротив женщине.

Во время еды они почти не разговаривали, но это Люка устраивало. Ему нравилось, что молчание их не угнетает, что они не чувствуют неловкости и немедленной потребности заполнить его каким-нибудь светским щебетом.

Эмма положила в рот кусочек залитой сливками груши и вздохнула.

– Божественно, – пробормотала она. Проглотила и улыбнулась Люку. – Куда вкуснее хаггиса.

– Он тебе не понравился?

– Не особенно. Но зато теперь я могу сказать, что пробовала его.

Люк хохотнул.

– Это точно.

Они какое-то время ели молча. Затем Эмма нарушила молчание:

– Люк?

– Мм?

Эмма твердо посмотрела на него, помешивая ложкой мороженое.

– Почему тебе не нравится, когда твое имя связывают с братом?

Мирный покой, который он с трудом обрел, моментально исчез. Впрочем, это в любом случае была иллюзия.

Люк потер переносицу, внезапно почувствовав усталость.

– Ты в самом деле хочешь поговорить об этом сейчас?

Эмма задержала на нем долгий внимательный взгляд и отвела глаза.

– Нет, раз это тебя расстраивает.

– Ах, Эмма. – Он разочарованно покачал головой. За последние дни его тяготила каждая вторая тема для разговора.

Люк отложил ложку и откинулся на спинку стула, ощущая приятную шелковую обивку.

– Дело не в том, что мне не нравится, когда мое имя связывают с ним, – спокойно произнес он. – Дело в том, что я не люблю, когда меня с ним сравнивают и решают, что я ему во всем уступаю. И еще в том, что к этому выводу приходят даже до того, как успеют сравнить меня с ним. И в том, что мне всегда не нравилось (и всегда будет не нравиться) быть хуже него.

Эмма смотрела на него, приоткрыв рот и наморщив лоб.

– Но это же неправда!

– Попробуй пожить рядом с братом, считающимся образцом совершенства. Попробуй состязаться с ним – и проиграть во всем, в чем только возможно.

– Люк, – сказала она, понизив голос, словно собиралась хорошенько отчитать его.

У него так отяжелели веки, что опускались сами собой. Он внезапно почувствовал себя безмерно уставшим.

– Я не хочу об этом разговаривать. Не хочу говорить про Трента. Потому что всякий раз, как упоминается его имя, я снова оказываюсь в его тени. – Он заставил себя открыть глаза. – Я пытаюсь выйти из этой тени, хочу делать что-то сам, жить так, как мне нравится, быть самим собой. Но всегда, когда заходит речь о нем, каждый раз, как кто-нибудь напоминает мне, какое он совершенство, я вспоминаю, что вероятность этого ничтожна.

Эмма кивнула и отодвинула тарелку.

– Ты закончил обедать?

Люк моргнул, удивленный такой резкой сменой темы.

– Да.

Она встала и позвала служанку убрать со стола.

Персонал отеля «Камерон» гордился своим отличным обслуживанием, и через две минуты грязная посуда исчезла и на столе осталась ваза с цветущим вереском.

После того как служанки вышли, Эмма заперла дверь на щеколду. Люк остался на месте. Губы его изогнулись.

– Запираешь меня в номере?

Она повернулась к нему, скромно сложив руки.

– Я и раньше тебе говорила, что терпеть не могу, когда ты спускаешься вниз и напиваешься. Как, например, вчера ночью.

– Вчера ночью, – повторил он негромко, уставившись на ее губы и вспоминая тот поцелуй, что перевернул в нем все. Он едва удержался, чтобы не овладеть ею прямо на месте, и с трудом заставил себя уйти из комнаты.

Господи, как ему нравятся ее губы! Нравится их цвет – такой насыщенный красный. Нравится их форма – они пухлые и гладкие. Нравится их вкус. Ему нравится…

– И в предыдущую.

Он заставил себя оторвать взгляд от ее губ и посмотреть в глаза.

– И в ночь перед той.

– Не обязательно мне напоминать, – сухо произнес он. – Я был не настолько пьян и помню каждую из этих ночей.

Эмма прислонилась к двери, скрестила на груди руки и тоже посмотрела ему в глаза.

– Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, лорд Лукас Хокинз.

Он выгнул бровь, удивляясь тому, что она назвала его полным именем.

– И что именно?

– Тебе не понравится. Я считаю необходимым упомянуть человека, о котором ты не любишь разговаривать.

Люк заскрипел зубами. Черт побери, опять, Трент. Разумеется, ей непременно нужно вернуться к разговору о его проклятом святом братце.

– Я его не знаю, – сказала Эмма, – но слышала о нем только хорошее.

– Разумеется. – Он попытался говорить безразлично, но не удержался и едва ли не прорычал это. – Ты им восхищаешься. А если бы познакомилась, начала обожать. Все его обожают.

– Но я знаю тебя, Люк. – Ее голос смягчился. – И восхищаюсь я именно тобой. Обожаю тебя. И не собираюсь сравнивать тебя с кем бы то ни было, потому что ты – это ты. Именно такой, какой мне нравится.

– Хорошо. – Он, Люк, черт побери, не желает, чтобы Эмма – из всех людей на свете – сравнивала его с Трентом. Потому что, как и все прочие, она сочтет, что он уступает брату во всем.

И он надеется, она никогда не познакомится с его братцем.

– Уже поздно, – мягко произнесла Эмма. – Завтра утром нам нужно выехать очень рано, если мы хотим добраться до Лондона за пять дней.

Она вынула из комода ночную рубашку и спряталась за ширму, стоявшую у кровати. Зашуршала ткань, и Люк зажмурился, вспоминая прошлую ночь. Вспоминая сегодняшнее утро и то, что он рассказал ей про свои желания.

Он хотел дать ей все это и много больше. Искупать ее в наслаждении. Довести до высот восторга. Кертис был недостоин ее.

Люк стоял возле кровати, когда она появилась из-за ширмы в той самой невинной белой ночной рубашке, что сводила его с ума все прошлые ночи.

Он вспомнил ее слова о том, что она хочет жить в настоящем. Именно так в основном жил он и стал осторожнее, только познакомившись с ней.

Он не хотел сделать ей больно. Но желание доставить удовольствие ей и получить его самому перевесило все резоны.

Эмма заплела волосы в толстую косу и перекинула ее на спину. Люк решил, что это надо исправить.

Эмма остановилась возле ширмы. Люк протянул ей руку.

– Иди сюда, – хрипло произнес он.

Она подошла, взяв его за руку. Он притянул ее к себе и пробормотал:

– Повернись.

Эмма повиновалась. Люк развязал тонкую ленточку в косе и положил ее на стол. Медленно расплел косу, наслаждаясь гладкими густыми волнами, которыми ему так редко удавалось полюбоваться во всей их полной медной красе, и поцеловал Эмму в макушку.

– Сегодня я не пойду вниз.

Она облегченно выдохнула.

– Потому что хочу остаться с тобой. Это то, чего хочешь ты?

– Да. – Слово было сказано шепотом, твердо, без тени сомнений в голосе.

Люк закрыл глаза. Естество уже затвердело, тело пылало, требовательное, нетерпеливое.

– Скажешь мне, если я сделаю то, чего ты не хочешь. Что тебе не нравится. Что ты считаешь унизительным, или неприемлемым, или слишком порочным и развратным…

Эмма быстро повернулась и посмотрела ему в лицо:

– Прекрати, Люк.

– Нет. Ты должна знать. Если я стану слишком… – Господи, как это назвать? Грубым? Скотским? Диким? – Просто вели мне перестать. Обещай, Эмма.

Он не мог позволить себе взять эту женщину, переступая установленные ею границы.

Она подняла на него глаза, в которых сверкали золотистые искорки.

– Я хотела этого… хотела тебя с того самого первого вечера. И ты это знаешь, правда?

В тот первый вечер он ее не знал. Видел только ее красоту, представлял, сколько наслаждения может подарить ему ее тело. Сейчас она казалась ему намного красивее. То, как она на него смотрит – с доверием, желанием, вожделением, – заставляет его хотеть ее гораздо сильнее, чем в тот первый вечер. Но он боится, что этот взгляд изменится, наполнится недоверием, отвращением, неприязнью. И если подобное случится, он вряд ли это переживет.

– Тогда ты меня не знала, – сказал Люк.