Сапфировая скрижаль - Синуэ Жильбер - Страница 39

— Но это ни в какие ворота не лезет! — возопил шейх. Он вскочил, трясясь от возмущения:

— Женщина! Мало нам христианина, так теперь еще и женщина! — Он надвинулся на Мануэлу. — Вы упомянули в этом фальшивом письме суфиев. Уверен, вы даже представления не имеете, о чем идет речь!

— Ошибаетесь, шейх Сарраг. Конечно, мою эрудицию нельзя сравнить с вашей, но я отнюдь не невежда! Суфизм — это философия, проповедующая аскетизм, созерцательное самоуглубление и утверждающая, что вера — в сердце человека. Это реакция на роскошь и разнузданность, явившиеся следствием завоеваний. Облачение суфиев — одеяние из белой шерсти — полная противоположность пышности знати и правителей… Можно сказать, что суфизм — это способ инициации и метод духовного развития, в основе которого любовь — в отличие от ислама, зачастую основанного на жестокости.

— Ваше понимание упрощенное, либо вы плохо усвоили урок. — И шейх добавил, обращаясь к своим спутникам: — К тому же что нам доказывает подлинность этого письма?

— Мы узнали почерк Баруэля… — рискнул Эзра. — В чем дело, друг мой? — окликнул он Варгаса. — Вы что-то совсем замолчали. Что вы думаете по этому поводу?

— Удивляет не только сходство почерка, — будто бы рассеянно ответил Варгас. — Буквы, сотворившие небо и землю, буквы, сотворившие моря и реки, — процитировал он. — Это из иудейской Книги Еноха. Еноха, который, как вам известно, есть отправное звено. Озадачивает, верно?

— Значит, вы верите словам этой женщины.

— Я не только ей не верю, но могу также сказать, что это письмо — самая потрясающая подделка, которую мне доводилось слышать. Я не верю ни единому слову, ни единой запятой. Вы не соизволили сообщить нам самое главное, сеньора. При каких обстоятельствах вы познакомились с Абеном Баруэлем? — спросил он Мануэлу.

— Я никогда не была с ним знакома, фра Варгас. Я лишь мельком его видела. Вот и все. В апреле. Если точно, то двадцать восьмого числа. В Толедо.

Мануэла прикрыла глаза. Сердце внезапно отчаянно застучало. Она словно наяву услышала голос, громко провозглашавший: Exurge Domine! Judicacausamtuam! И увидела каноника, зачитывающего приговоры.

Почему в тот день этот старый еврей привлек ее внимание? Она и по сию пору не могла этого объяснить. Нет, не поразительное спокойствие находившегося на пороге смерти старика, как она подумала в первый момент. И не интерес или желание узнать, что за таинственные слова выговаривали его губы. Нет. Тут что-то другое. Что? Случайность? Мостик, внезапно образовавшийся между двумя существами, которых ничто и никогда в принципе не могло связывать? Когда взгляд старика встретился с ее глазами, вызвав бурю эмоций, разве могла она тогда подумать, что нынче вечером на окутанной сумерками равнине Эстремадуры она будет вспоминать этого старого еврея из Толедо, ставшего вдруг неотъемлемой частью ее настоящего. Абен Баруэль, уроженец Бургоса, торговец тканями, проживающий в Толедо. Новообращенный в 1478 году…

Не отдавая себе отчета, Мануэла вслух вспоминала события 28 апреля… Вздрогнув, она спохватилась, испугавшись, что выдала себя или нарушила четкие указания Менендеса и Торквемады.

— Сеньора, — вздохнул Самуэль Эзра. — Я уже ничего не понимаю. Когда Баруэль передал вам это письмо?

— На следующий день после его смерти неизвестный доставил мне кожаный футляр. В нем были документы, о которых я говорила, и записка для меня. Могу вам процитировать ее основное содержание, если хотите.

— Давайте.

Мануэла замолчала.

— И о чем же речь в этом пресловутом трактате? — поинтересовался Варгас.

— В нем отстаивается одна идея, возникшая у меня насчет прозелитизма. Я там задаюсь вопросом: каким бы великим и благородным ни был наш идеал, есть ли у нас право его именем навязывать наши верования другим?

— Очень удачно, — иронично бросил Эзра. — Расскажите, что там дальше в письме. Потому что, сдается мне, оно на этом не заканчивается.

— Дальше Баруэль мне сообщил о вас и о том путешествии, которое он обязал вас предпринять. Объяснил решающую роль, которую предстоит сыграть мне, и в довершение дал ваше описание — очень точное, должна заметить, — и назвал место, где теоретически я должна вас нагнать: монастырь Ла-Рабида. Дату он указал приблизительную… Он установил временные рамки в три-четыре дня. Из-за этого и сорвалась встреча.

— Какая встреча?

— Когда я прибыла в Ла-Рабиду, фра Хуан Перес, приор, мне сообщил, что вы уже уехали. И я помчалась во весь опор. Срезала на севере, двинувшись по дороге на Аракену. Через несколько лье я было отчаялась и решила, что никогда вас не поймаю, и собралась отказаться от этой затеи. Когда мы с вами встретились, я направлялась в Уэльву.

Ни один из троих мужчин не счел нужным что-то прокомментировать.

У Мануэлы возникло неприятное ощущение, что эта троица нарисовала в воздухе невидимые весы, и по мере их размышления чаши весов склоняются то в ее пользу, то против нее. Но в глубине души Мануэлы царило полное спокойствие. Она еще не выложила последний козырь. Решающий.

Первым заговорил Варгас. Решительно и бесстрастно.

— Сеньора Виверо, с сожалением вынужден вам сообщить, что вы провалились. Ваша история — всего лишь басня. Байка, шитая белыми нитками. Одно мне только непонятно: зачем? Кто стоит за вашей спиной? В чьих интересах?

Он замолчал, ожидая вердикта своих компаньонов. Его поддержал Сарраг:

— Басня. Я тоже так считаю.

— Мы все одинакового мнения, — изрек Эзра. — Эта байка, как бы хорошо она ни была слеплена, все же содержит одну несуразность. — Покосившись на товарищей, он добавил: — Вы ведь понимаете, о какой несуразности я говорю?

Но Варгас уже растолковывал Мануэле:

— Вы, увы, имеете дело с умами куда более изощренными, чем у того, кто придумал и разработал ваше внедрение. Я признаю, что в вашем рассказе есть поразительные детали. Весьма поразительные… Признаюсь, я, — он тут же поправился, — мы почти вам поверили. Но, к вашему огорчению, как бы хорошо ни была разработана ваша схема, она разработана без учета одного немаловажного фактора: личности самого Абена Баруэля. Никогда, нигде в мире не было человека столь скрупулезного, пунктуального и точного. — Он рассмеялся, и в его смехе звучала саркастическая нотка. — Ну, как же! Вот человек, который отправляет нас, — Рафаэль запнулся, подбирая слова, — выполнить чрезвычайно важное дело, человек, который расставляет на нашем пути незаметные указатели, с точностью, граничащей с чудом, предвидя каждый наш шаг, даже нашу реакцию. И этот человек вдруг решает рискнуть и доверить постороннему то, что вы изволили назвать «последний ключ» — ключ, без которого все наше мероприятие заранее обречено, и при этом не наметив точной даты — это с его-то скрупулезностью — встречи всех задействованных лиц. Сеньора, разве вы сами не видите, насколько это нелепо? Каким бы гениальным ни был Абен Баруэль, есть один момент, который он никак не мог предвидеть: время, которое потребуется Эзре с ибн Саррагом на расшифровку первого Чертога. Того самого, который должен был привести их ко мне. Они могли потратить на это двадцать четыре часа — как оно и случилось, — а могли и двадцать четыре дня. И в последнем случае вы ни при каких обстоятельствах не смогли бы отыскать нас ни в Ла-Рабиде, ни в каком другом месте. И вы хотите сказать, что успех всего мероприятия был поставлен Абеном в зависимость от столь маловероятной встречи? Вы действительно полагаете, что наш друг пошел бы на столь неоправданный риск? — Францисканец устало потер лицо. — Невозможно, сеньора. Мне жаль вас. Вы, бесспорно, обладаете истинным талантом и, насколько я могу судить по вашим удачным ответам, высоким уровнем культуры, чрезвычайно редким у представительниц вашего пола. И, кстати… Вы — автор трактата, запрещенного Инквизицией. Не соблаговолите ли объяснить, каким чудом вы все еще на свободе?