Порфира и олива - Синуэ Жильбер - Страница 50

Пятый из дельфинов, насаженных на металлическую ось, опустил голову и задрал хвост, возвещая о начале шестого круга.

У выхода на прямую возничий в красной тунике попытался обойти соперника. Усилие громадное. Невероятный напор. Всецело поглощенные своим единоборством, противники не сообразили, что мчатся па слишком большой скорости, а обелиск, то есть поворот уже в двух шагах. Колесницу одного из соперников на этом повороте занесло, и она со страшной силой врезалась в колесницу второго. Толпа затаила дыхание, всем на миг показалось, что уж при таком-то ударе ступицы точно не выдержат. Однако ничего не случилось. Поколебленные до самого основания, колесницы шарахнулись в разные стороны, при этой оказии между ними образовалась брешь, в которую император с безумной отвагой мгновенно направил своих скакунов.

Тут все как один вскочили со своих мест, толпа дико взвыла, охваченная лихорадкой восторга, ее энтузиазм требовал выхода. Взмыленные копи Коммода, роняя пену с ноздрей, теперь неслись впереди. Усмешка победителя озарила лицо императора, когда он, ослабив хватку сжимающих вожжи пальцев, увидел в конце скаковой дорожки, у последнего поворота, императорскую ложу и свою фаворитку, стоявшую в ней. Сегодня он докажет народу, что он не только выдающийся гладиатор, но и возничий, не знающий себе равных.

Опьяненный близкой победой, он слишком стремительно проделал последний поворот. А когда попытался выровнять ход, что было сил всем телом запрокинувшись назад, это не помогло. Колесница вильнула вправо, открывая путь его преследователям, которые мигом обошли властительного соперника, снова окатив смерчем песка и пыли.

Бешеным ударом кнута Коммод ожег спины своих коней, и те с коротким болезненным ржанием наддали. Он знал, что должен или вырваться вперед до второго обелиска, или прощай надежда на победу. Но он не принял в расчет опытность своего противника. Пренебрегая всеми тонкостями благородной игры, последний умышленно принялся вилять из стороны в сторону, лишив императора возможности совершить какой бы то ни было обходной маневр. И кончилось тем, что все же не кто иной, как самый ловкий из облаченных в голубую тунику первым достиг финиша, приветствуемый оглушительным ревом труб.

Император сошел с колесницы, его трясло, и не понять, от чего больше — от унижения или усталости. Бросил поводья молоденькому рабу, торопливо подскочившему к упряжке. Коммод говорил себе, что из всех преступных оскорблений величества, когда-либо выпадавших на его долю, еще ни одно не задевало его так, как это последнее. Да вдобавок нестерпимое ощущение бессилия перед поражением, которое ему нанесли... Ах, если бы хоть можно было отомстить победителю, покарав его за беспримерную наглость! Но нет, так он рискует стать посмешищем в глазах своего народа.

Взглядом, полным угрозы, он покосился па колесницу соперника, совершающего теперь почетный круг — шагом, под восторженные крики своих сторонников, от избытка чувств наперебой бросающих ему золотые монеты и драгоценности.

«Стало быть, — подумалось Коммоду, ярость которого это зрелище растравило еще сильнее, — этого грязного паршивца не стыдится открыто поддерживать добрая половина сената». Его переменчивой душе вдруг стало ненавистно все это скопище черни. Эх, будь у нее одна голова на всех! С каким бы наслаждением он снес ее с плеч...

Бессознательно он оглянулся на императорскую ложу и не без удовольствия отметил, что она пуста: Марсия, конечно, тоже не смогла больше выносить буйство непристойно обнаженных инстинктов этой толпы.

Калликст встал со своего места и направился к одному из бесчисленных вомиториев — этих пастей в нижней части амфитеатра, изрыгающих людские массы. Тут у него за спиной разразились новые крики, и он вспомнил, в чем дело — сейчас Матерна и его сообщников отдадут на съедение зверям. Ему подобные вещи казались тошнотворными, и просто по-человечески, и из религиозных соображений: Дионис Загрей был ведь тоже разорван на части и сожран титанами. Почитатели Орфея всегда хранили скорбную память об этом. Он ускорил шаг, но, приметив бродячего торговца, попросил нацедить ему стакан мульсума, а потом решил уйти и подождать Карпофора под аркадами.

Здесь полновластно царствовала тень. От поперечных блоков, венчающих колонны, веяло целительной прохладой, смягчающей зной, которым тянуло снизу, из раскаленной котловины между Палатинским и Авентинским холмами.

Краем туники, вывернув его наизнанку, Калликст промокнул пот, крупными каплями выступивший па лбу. Прислонился затылком к колонне, закрыл глаза.

Сколько сумятицы в душе от этих противоречивых мыслей, похоже на мозаику, части которой ни в какую не желают складываться воедино.

Флавия, Марсия, Карпофор... Снова Флавия...

Кто-то задел его, проходя. А, бродячий торговец! Тот самый, с медовым напитком. Калликст подумал: какая странная физиономия... Этот крючковатый нос — ни дать ни взять хищная птица...

Торговец углядел троих, вышедших из амфитеатра, вот и поспешил вслед:

— Не угодно ли чашу мульсума, мои почтеннейшие?

Те пробурчали, что не угодно.

— Вы меня поражаете! Это же лучшее вино в городе — калийский мульсум, настоянный на кедровом листе... Такого вам нигде не найти!

— Оставь нас.

— А мед в нем из Македонии, и...

— Говорят тебе, отстань! Ступай отсюда, лучше предложи свою бурду этим несчастным, которых собираются скормить диким зверям.

Торговец, который наперекор протестам все-таки собрался всучить свою чашу одному из троих, застыл на месте:

— Значит, вам жаль этих разбойников? Матерн и его шайка — это же всего-навсего убийцы, чудовища в человеческом образе!

— Если бы речь шла только о Матерне!

Торговец, казалось, сразу понял, что подразумевают его собеседники. Он неопределенно махнул рукой:

— Ах, эта... Да ладно, она тоже лучшего не стоит.

В ответ эти трое повернулись и пошли прочь, ускорив шаг, — было видно, как им не терпится скорее покинуть долину Мурции.

Обладатель хищного носа поглядел им вслед, пожал плечами и, подняв издевательским жестом свой кубок, сказал им вдогонку:

— За здоровье вашего бога, христиане!

Последнее слово заставило Калликста насторожиться, и он приблизился к торговцу:

— Что имели в виду эти люди, когда сказали, что речь идет не только о Матерне?

— Выпей, друг! За мою удачу.

— Да ответь же мне! И почему ты назвал их христианами?

— Разве ты сам не видишь того, что бросается в глаза? Эти трое наверняка из секты Назареянина!

— С чего ты взял?

— А потому что я уже больше десятка лет обслуживаю амфитеатры. Есть безошибочный способ, как их определить: это единственные зрители, которые уходят из цирка, чуть только услышат объявление, что сейчас на корм зверью отправится кто-нибудь из ихних адептов.

— Но... ведь сегодня должны быть казнены только Матерн и его сообщники.

— Ты же сам все видел не хуже моего. Похоже, они внесли кой-какие изменения в намеченный порядок торжеств. Вероятно, хотели как-то отвлечь...

Но фракиец уже не слушал его. Настигнутый внезапным предчувствием, он ринулся назад, к вомиторию. Перепрыгивая через ступени лестницы, ведущей к арене, он снова достиг ее, перед ним опять распахнулось громадное пространство скакового круга. И тут он увидел их.

Внизу, как раз под императорской ложей, стояли в ряд десять человек. Калликст, защитив ладонью глаза от слепящего солнца, вгляделся. Там, в самом центре... Нет, это был не сон. И не бредовое наваждение. Женщина. Одна среди этих мужчин. Флавия...

Она стояла там, неподвижная, в окружении швали, с руками, связанными за спиной. Смотрела прямо перед собой отсутствующим взглядом, будто не слыша гогота, не видя тянущихся к ней рук распаленной толпы зрителей Большого цирка.

Не раздумывая, Калликст бросился вперед и вниз, по трибунам, не заботясь о том, сколько зевак собьет с ног, лишь бы прорваться как можно ближе к скаковому кругу.