Порфира и олива - Синуэ Жильбер - Страница 39

Карпофор издал то характерное кудахтанье, что заменяло ему смех.

— Подумать только, а эта бедняжка Маллия воображает, будто окончательно поработила тебя своими чарами... Договорились. Но это составит еще четыре тысячи денариев.

— Четыре тысячи? За простую мастерицу причесок?

Карпофор назидательно воздел к потолку указательный перст:

— Любимая женщина не имеет цены. Теперь твой черед вспомнить, что если ты мой ученик, то я навсегда останусь твоим учителем.

— Хорошо. Четыре тысячи денариев. Но я настаиваю, чтобы этот договор был составлен в форме контракта и заверен цензором.

— Он, помимо всего прочего, еще и недоверчив!

— Меня уже постигла неудача подобного рода с покойным Аполлонием. Без документа, надлежащим образом оформленного...

Но ростовщик его уже не слушал. Он с блаженной миной натягивал на свой голый череп край овечьей шкуры.

— Знаешь что, Калликст, — буркнул он после недолгого молчания, — я бы не прочь иметь такого сына, как ты.

Глава XXI

— И сколько, по-твоему, времени тебе потребуется, чтобы скопить эти двадцать четыре тысячи денариев? — спросила Флавия.

Калликст подстерег девушку у дверей ее госпожи. Едва она вышла, он схватил ее за руку выше локтя и, несмотря на протесты, повлек в парк. Теперь они оба сидели на мраморной скамье возле купы мастиковых деревьев. Неподалеку желтела ярким песком дорожка, по бокам также обсаженная деревьями, и весеннее солнце, пробиваясь сквозь кроны, тянулось к земле множеством длинных косых волокон. Повсюду, куда ни глянь, листва отпечатывалась на поверхности земли сложным узором света и тени. Прямо перед их глазами плавные склоны Альбанских гор, изборожденные полосами вспаханной земли, сверкали яркими красками, кое-где слегка размытыми набегающими тенями редких облаков. Весь остальной небосвод слепил глаза своей пронзительной синевой.

— Года четыре или пять, может быть, шесть, — отвечал Калликст после недолгого раздумья.

— И мы станем свободными...

— Похоже, такая перспектива тебя ужасает.

— Как ты можешь такое подумать? Не о том речь. Я...

— Но свобода, свобода! Ты понимаешь? Наконец свобода!

— Я знаю, Калликст. Я счастлива. И в то же время мне страшно.

— Ты боишься? Но чего же?

Она сделала неуклюжую попытку объяснить. Но самом деле ее страшила не свобода как таковая, но, как ни странно, мысль о том, что придется поселиться вместе с Калликстом. Ее любовь к нему все равно останется безответной на веки вечные, а главное, она ведь теперь христианка, а он — последователь Орфея.

— Если я правильно понял, — прерывая ее лепет, бросил разочарованный фракиец, — ты предпочла бы остаться рабыней, чем жить на воле бок о бок со мной. Это же нелепо, ни с чем не сообразно!

— Не настолько, как ты думаешь.

— Скажи уж тогда сразу, что моя принадлежность к общине Орфея делает меня в твоих глазах достойным презрения!

К своему величайшему изумлению он увидел, как ее глаза наполняются слезами:

— Как... как ты можешь говорить такое? Значит, ты совсем ничего не видишь? Я люблю тебя... Калликст, я тебя люблю больше, чем пристало любить брата!

Тронутый, фракиец обнял девушку за плечи:

— Я тоже люблю тебя, Флавия. Но я произношу эти слова, не совсем понимая их смысл. Я не знаю, что такое настоящая любовь. Когда пытаюсь представить ее, я сам себе немножко напоминаю путешественника, который ловит вести, долетающие из далекой страны, но сам никогда не покидал гавани. Ты рассердишься, если я скажу, что убежден: любовь — это наверняка что-то иное, куда более сильное, неизмеримо сильнее?

Он почувствовал, как напряглось приникшее к нему тело подруги. Резким движением, выражающим чуть ли не отчаяние, она оттолкнула его:

— Ясно. Значит, эта любовь, о которой ты так хорошо говоришь, обращена к Маллии.

— Маллия? Выходит, ты ничего не поняла? Эта женщина — ничто. Мгновения, отданные плоти. Объятие, и не более. Тебе лучше, чем кому-либо известно, какое стечение обстоятельств толкнуло меня на эту связь.

В это самое мгновение из гущи мастиковых деревьев раздался вскрик. Вопль ярости и боли. Племянница Карпофора, мертвенно бледная, предстала перед ними. Калликст в ужасе спросил себя, сколько времени она там находилась.

— Ты, пошла вон! — дрожащим голосом приказала она Флавии.

Поколебавшись, девушка уступила, отошла шага на три, но остановилась, не в силах покориться и оставить Калликста сейчас, в таком положении. Она хотела что-то сказать, но тут племянница Карпофора накинулась на своего любовника:

— Повтори то, что ты сейчас сказал! Ну же, смелей!

При всем замешательстве он не колебался:

— Я не отрекаюсь от своих слов.

— То есть ты утверждаешь, что всякий раз, когда ты стонал подо мной, когда покусывал мои груди, когда пахал мое лоно, ты всего лишь ломал комедию? Брось, это же смешно!

— Я признаю, что в нашей связи не все было мне только лишь в тягость. Но, тем не менее, и ты должна была бы это сознавать, я всегда, разделяя твое ложе, чувствовал, что делаю это по принуждению.

Он перевел дух, потом заключил:

— Да не важно, прошлое миновало со всеми своими причинами и условиями. Знай, что с этим покончено раз и навсегда. Если использовать выражение твоего дяди, считай, что жеребец-производитель убежал в степь...

— Ты сказал — принуждение?.. Разве я принуждала тебя? Как у тебя хватает наглости бросать мне в лицо такую гнусную ложь?

Тут по щекам гордой Маллии неожиданно потекли слезы. Флавия, отведя глаза, поневоле почувствовала себя униженной, оскорбленной за нее. Да и сам Калликст продолжал уже гораздо мягче:

— Послушай, если ты думала, что меня привело в твои объятия что-то большее, чем необходимость, ты заблуждалась. Давай забудем все это, эпизод завершен, и я...

— Ах, значит, наша любовь — только эпизод!

Она кричала, это начинало походить на истерический припадок. Флавия беспокойно озиралась, боясь, как бы откуда-нибудь нежданно-негаданно не выскочил Елеазар или, того хуже, сам Карпофор. Калликст предпринял новую попытку урезонить свою любовницу:

— Возьми себя в руки, заклинаю тебя. Между нами ведь в любом случае не могло быть ничего более существенного. Я же раб, Маллия, всего-навсего раб.

— Мне на это плевать! Но если правда, что ты лишь простой раб, тебе надобно знать, что первое достоинство раба — послушание. Это мне, только мне одной подобает решать, как ты поступишь!

Стало заметно, что она овладела собой и готова противостоять ему со всей ей присущей энергией. Воля к ней вернулась. Калликст отозвался, на этот раз с оттенком жесткости:

— Я не более чем раб господина Карпофора. А он считает, что я принесу ему больше пользы в управлении его делами, чем в постели его племянницы.

Глаза ее дико расширились, она попыталась влепить ему пощечину, но он успел схватить ее за руки.

— Отпусти меня! — завопила она.

На миг задержав в тисках своих рук запястья молодой женщины, он медленно разжал пальцы, освобождая ее. Тогда, отчаявшись добиться своего, она круто повернулась к Флавии:

— Это ты, — прошипела она, — ты во всем виновата! И ты заплатишь!

Подкрепляя слово делом, она выхватила стилет откуда-то из складок своей туники и приставила его острие к горлу девушки. Но попытка на том и кончилась. Калликст бросился к ней и успел удержать ее руку:

— Это становится смешным! И запомни: если с Флавией случится что бы то ни было дурное, я тебя собственными руками задушу. Учти это... Собственными руками!

Оторопев, она уставилась на него, потом вдруг плюнула ему в лицо:

— Отныне привыкай остерегаться даже своей тени, Калликст... Тебе тоже кое-что придется запомнить!

Она убежала, а молодые люди еще долго стояли неподвижно, не в силах побороть потрясение от случившейся драмы.

Фракиец почувствовал бережное прикосновение пальцев Флавии — она утерла плевок, пятнавший его щеку. Он бессознательно поднял глаза к сияющему небу. Воистину счастье — это нечто не от мира сего. Как бы то ни было, он уж точно не знал никого, кто был бы нерушимо связан друг с другом.