Порфира и олива - Синуэ Жильбер - Страница 33

Ныне от всего этого и следа не осталось, и он в глубине сердца злился на тех, кого считал ответственными за надлом их отношений: на Ипполита, Карвилия и прочих. Внезапно он решил отправиться на кухню. Ему требовалось прояснить это дело.

Помещение выглядело опустошенным, будто здесь пронесся ураган. Люди толклись здесь так беспорядочно, что и самих богов могли бы с толку сбить. В сторонке, в углу, он приметил Карвилия, который занимался тем, что потрошил выращенного в их собственном саду поросенка, вытаскивая его потроха через глотку.

— У меня к тебе разговор.

— Не время. Позже.

Снедаемый нетерпением, Калликст схватил его за руку:

— Нет, сейчас!

Карвилий на мгновение прервал свое занятие.

— Изволь оставить меня в покое! Что на тебя нашло?

— Я хочу знать... Что творится с Флавией? Она от меня бегает, как от чумы. В чем дело?

— Не кажется ли тебе, что спросить об этом надо скорее у нее самой?

— А я тебя спрашиваю, и вот почему... Я бы не удивился, если бы ты сказал, что это вы отныне запретили ей общаться с язычником, каковым я теперь стал в ее глазах.

— Чепуха! — возмутился Карвилий. — Мы запрещаем нашим братьям посещать ипподром, Колизей и театральные зрелища, потому что от них может произойти порча нравов. Но что мешает христианину общаться с язычниками? К тому же как это было бы возможно? Ведь мы живем бок о бок с вами.

Физиономия у повара была самая чистосердечная.

— Тем не менее, она избегает меня. И ты, без сомнения, должен знать почему. Она проводит с вами больше времени, чем со мной. А надобно тебе заметить, что так было не всегда.

Карвилий резко дернул плечом:

— Ладно. Ты хочешь знать? Так открыл бы глаза пошире: несчастная девочка влюблена в тебя до безумия. Она сохнет, угасает день ото дня из-за того, что ты делишь ложе с этой распутницей Маллией!

— Флавия? Влюбилась в меня? Но это же...

Он хотел продолжить, но вовремя заметил, что поварята и служанки навострили уши и пялятся на них с игривым видом. Карвилий невозмутимо вернулся к работе. Понизив голос, Калликст сказал:

— Не хочу выставлять свою жизнь на всеобщее обозрение. Мы еще потолкуем об этом позже.

И стал в молчании наблюдать за действиями повара. Карвилий, ни слова не ответив, взял пригоршню фиников, очищенных от косточек, и отправил их поросенку в брюхо.

— Неужели все, что я вижу здесь на столе, так же закончит свой век в пузе этой бедной скотины?

Продолжая хранить молчание, старик запихал туда же остальную начинку: колбаски, дроздов, печеные луковицы, устриц, мухоловок и увенчал все это колбасным фаршем и пучком трав всевозможных сортов.

— С ума можно сойти... И чем же ты завершишь этот волшебный ритуал?

С видимым ожесточением Карвилий пробурчал:

— Зашью разрез, обжарю, сделаю на шкуре надрезы, пропитаю мясо острым соусом — гарумом, подмешав к нему немного белого вина, масла и меда. Надеюсь, этот поросенок причинит вам с Маллией такое несварение желудка, какого вы в жизни не видали...

— Но это же полная бессмыслица! Что мы сделали, чтобы пробудить подобную ярость?

— Строго говоря, я бы не осуждал эту грымзу, она — раба своих вожделений. Но ты-то! Удовольствие, которое ты получаешь, теряя себя промеж ног этой бабы, и мучения, которые по твоей вине терпит бедняжка Флавия, — все это не заслуживает ни малейшего снисхождения.

— Ты в самом деле считаешь, что у меня был выбор?

— О, я знаю, — пробурчал старик, скроив преувеличенно сочувственную мину. — Знаю. Ты, конечно, не более чем невинная жертва кошмарного насилия. И мне остается лишь восхищаться твоей самоотверженностью и небывалой стойкостью твоего духа. Будь тверд, Калликст, претерпевай...

Глава XVIII

Коммод, избавленный от своих сандалий, в небрежной позе растянулся на ложе, левым локтем опершись на подушку, а подбородком — на сжатый кулак.

Со своими полуопущенными веками, с бородой, посыпанной золотой пудрой, и сочными губами он являл собой воплощение декаданса, который можно было бы назвать утонченным. Простертый на почетном месте между хозяином дома и своей наложницей, он с растущим интересом наблюдал за движениями танцовщиц. Дочери так называемой Каменистой Аравии, страны сабеев, легендарного набатейского края, они были прекрасны со своей коричневой кожей и черными, как смоль, волосами, в маммалиях, едва прикрывающих груди, с бедрами, которые охватывали длинные хлопковые юбки до лодыжек с разрезом.

Четыре музыканта, усевшись по-турецки на циновке в дальнем конце залы, где лежаки пирующих были расставлены покоем, дули в свои инструменты, щипали и колотили их, извлекая упоительные и вместе с тем варварские мелодии. Шесть танцовщиц кружились, двигаясь в свободном пространстве между возлежащими сотрапезниками, звеня браслетами на запястьях и щиколотках, а рубины, укрепленные во впадинках их пупков, то и дело посверкивали, ловя своими гранями свет александрийских ламп.

Гибкие в бедрах, они выделывали в воздухе замысловатые арабески. Порой, когда музыка нарастала, их нагие животы начинали вращаться с такой быстротой, что разрез на юбке приоткрывался, становились видны трепещущие ноги. Когда же ритм, наконец, прервался, танцовщицы опустились на пол, словно огромные срезанные цветы, а присутствующие в искреннем порыве разразились рукоплесканиями.

— Клянусь Изидой! — воскликнул Коммод. — Впервые вижу, чтобы танцовщицы творили такие чудеса посредством своего пуза. Мои поздравления, дорогой Карпофор!

— Цезарь, ты слишком великодушен ко мне, — порозовев от удовольствия, отвечал всадник.

Молодая женщина, возлежавшая рядом с собеседниками, издала короткий смешок:

— Похвала вполне заслужена, господин Карпофор. Чтобы удивить нашего Цезаря, требуется проявить поистине недюжинную фантазию.

— И главное, показать ему что-нибудь такое, чего не умеет моя дорогая Марсия, — с лукавой усмешкой вставил император.

Свойственным ей порывистым движением Марсия откинула назад соскользнувшую ей на плечо волну черных волос:

— В самом деле, Цезарь, это было нечто такое, чего я еще не умею... Господин Карпофор, — она обернулась хозяину дома, — ты соблаговолишь позволить твоим танцовщицам обучить меня их искусству?

Оба сотрапезника одновременно просияли. Коммод закричал:

— Видишь теперь, Карпофор, за что я так ее люблю? Как говаривал мой отец, что такое красота без очарования? Самая совершенная статуя, если скульптор не вложил в нее частицу своей души, стоит не больше, чем кусок холодного мрамора.

Молодой император порывисто склонился к своей спутнице и прильнул губами к ее надушенному амброй плечу у основания тонко вылепленной шеи.

— Ты моя статуя, — пробормотал он вполголоса, но страстно. — Моя живая статуя, моя прекрасная амазонка...

Грациозным движением Марсия запустила пальцы в курчавые волосы своего любовника, пригладила его позолоченную бороду и только потом нежным голосом заявила:

— Цезарь, я есть хочу.

— Виноват, моя царевна, моя Омфала, — воскликнул Коммод, словно пробуждаясь ото сна. — Я веду себя непростительно.

Затем, обращаясь к хозяину, сказал:

— Друг, твои танцовщицы нас очаровали. Какой же сюрприз ты приготовил нам в качестве главного угощения?

Карпофор, изобразив блаженную улыбку, хлопнул в ладоши:

— Второе блюдо!

Тотчас послышался звук рога. Все обернулись к двери, из-за которой уже доносился приближающийся топот множества ног.

Служитель с рогом вошел первым, сопровождаемый двумя рабами, ведущими на сворках охотничьих псов и великолепных сторожевых собак в золотых ошейниках. За ними молодцы в охотничьих костюмах внесли гигантский поднос с ручками, на котором громоздился молодой тур, зажаренный целиком, с ногами, подогнутыми под брюхо, весь испещренный апельсинами, лимонами, смоквами и оливками.

Зверь был окружен множеством золотых и серебряных блюд, полных самых невиданных яств: тут и холодец из кабаньей головы, и зайцы, пересыпанные маком, и сони, сваренные в меду, и ежи под соусом гарум, и цесарки, и паштет из соловьиных языков, колбаски из оленины, а в довершение всех излишеств — жареный орел.