Порфира и олива - Синуэ Жильбер - Страница 23

— Нам будет не хватать вас, — в непосредственном порыве вырвалось у Флавии.

Задетый за живое, Калликст оглянулся на нее и увидел, что глаза девушки полны слез.

Глава XII

Февраль 183-го.

Карпофор обитал в громадном поместье, расположенном за пределами Четырнадцатого округа, милях в семнадцати от столицы. Перед домом расстилались возделанные поля, расположенные террасами, выше был разбит парк, пестревший купами деревьев и водоемами, а у подножия сосняка серебристой лентой вился искусственный ручей. Чтобы придать больше эффектности обычному атриуму, там был воздвигнут впечатляющий полукруглый портик, который вкупе с выступающими краями крыши создавал идеальное укрытие от непогоды.

В центре сооружения находился перистиль, вокруг которого располагались бесчисленные покои, где экседры были со всех сторон снабжены оконными проемами, такими же широкими, как двустворчатые двери. Карпофор, даром что в литературе разбирался неважно, ради вящей услады до того дошел, что задумал обзавестись библиотекой. Ее вогнутый фасад был спроектирован так, чтобы солнце проникало туда во все дневные часы. Снаружи, в одном из уголков парка, был сооружен бассейн с подогревом; оттуда к тому же открывался вид на море, лес и холмы до самого горизонта.

Внутри же по контрасту с бесхитростной прелестью пейзажа царствовала шокирующая роскошь. Тут и там красовались золотые и серебряные вазы, инкрустированные тонкими пластинами из полудрагоценных камней, соседствуя с разложенными на тех же столах грубоватыми поделками из коринфской бронзы.

Каменные плиты купальных зал были богато инкрустированы серебром. В покоях, игравших роль трапезной, в избытке теснились ложа из слоновой кости, придвинутые к тяжелым столам из бронзы и дерева драгоценных пород. Что до сада, он был разбит под надзором хозяйки и в полном соответствии с ее указаниями. Не удовлетворясь тем, что заставила окружить не только дом, но и все служебные постройки лабиринтом газонов, лавровых деревьев и беседок, увитых розами, матрона настояла, чтобы там еще повсюду натыкали мраморных божеств.

Таким образом, статуи фавнов, сатиров, нимф, алтари с претензией на трогательную сельскую наивность выглядывали из кустов не реже, чем святилища, разбросанные по склонам Капитолийского холма. Не забыты были и тритоны, нереиды и отпрыски Ниобеи, замершие на страже тенистых водоемов.

Все это, само собой, нуждалось в целом легионе садовников, усердно понуждающих природу склоняться перед нелепыми требованиями того, что матрона именовала «искусством». В угоду ему тисы, платаны и кипарисы немилосердно обкарнывались, принимая формы латинских букв, слагающихся в девизы, грозных сторожевых псов, а то и кораблей, составляющих флотилию Карпофора.

Корнелия, чьими заботами и вдохновением поддерживалась жизнь этого фантасмагорического мирка, как раз в это время занималась взращиванием аллеи совместно со своей подругой Оливией и ее племянницей Маллией. Отличаясь преувеличенной глистообразностью, эта последняя имела костлявое лицо с орлиным носом и выдающимися скулами. Ее большие широко распахнутые черные глаза под густыми бровями всегда горели неутоленным желанием.

Как все патрицианки старинного рода, Корнелия и Оливия сетовали на вынужденное пребывание «в этой пустыне», где, вдали от визитов, зрелищ и лавок столицы, они день за днем исходили смертельной скукой.

Маллия блуждала вслед за двумя матронами, отставая на пару шагов, и если не жаловалась вслух, то про себя не меньше их тосковала о столичной жизни, позволявшей ей, в ту пору едва достигшей двадцати одного года, коллекционировать любовников и разводы. Для нее их словечко «пустыня» и поныне означало не что иное, как обуздывание телесных вожделений.

Сейчас эти три женщины подошли к группе человек в двадцать, собравшихся вокруг местного управителя. Последний, усевшись за стол, раздавал им восковые таблички с именами.

В отличие от Корнелии и Оливии, которые бросили на это скопление народу разве что один рассеянный взгляд, чтобы тотчас же направить свои стопы в атриум, Маллия задержалась под портиком, чтобы получше рассмотреть этих людей. Тут-то она его и приметила. Ростом он был выше большинства своих товарищей, движениями и фигурой походил на атлета, да еще отличался строгостью и вместе с тем чистотой черт лица. Все это разбудило в ней желание столь же жадное, сколь внезапное.

Да кто же он, этот мужчина? Кто все эти люди? Ей вдруг припомнилось: Карпофор что-то упоминал вскользь о рабах покойного Аполлония...

Уже больше трех часов прошло с тех пор, как их выстроили в ряд здесь, посреди двора. Знобящий северный ветер завладел небом над их головами, и солнце заволокли фиолетово-серые тучи.

Взгляд Калликста бесцельно блуждал по лицам товарищей. Все они прибыли сюда только вчера, но и этих нескольких часов хватило, чтобы понять, насколько эта новая жизнь будет отличаться от той, которую они вели в доме сенатора. Здесь все кипело, бурлило. Казалось, ты угодил в гигантский муравейник. Все, от хлеба до дверных молотков, включая сюда вино и ткани, изготавливалось в селении, прилежащем к имению. Здесь за большим числом рабов было закреплено множество нелепых и бесполезных занятий, есть чему подивиться: раб-распорядитель зрелищ, раб-врач, приставленный надзирать за одеждой, десяток крикунов, чьей единственной обязанностью было предшествовать носилкам Карпофора, своими воплями возвещая об их приближении, и самое удивительное — силенциарии, занятые исключительно тем, что побуждают прочую домашнюю прислугу соблюдать тишину.

— Ты что, глухой? Я спрашиваю, как тебя зовут!

— Калликст.

— Произноси отчетливей, я ничего не разобрал!

Фракиец оглядел того, кто, рассевшись за столом перед грудой своих восковых табличек, так бесцеремонно наседал на него с вопросами.

— Ну, так что это за имя такое?

Калликст умышленно выложил на стол оба своих кулака, как будто ему вздумалось опереться на них. Наклонясь к спрашивающему, он вплотную приблизил губы к самому его уху и повторил, вызывающе растягивая слово:

— Калликст...

Если бы этого человека с налета укусил шершень, и то не могло бы вызвать более бурной реакции. Он вскочил одним прыжком, в своем порыве сбросив со стола почти все таблички.

— Как ты смеешь?

Фракиец отступил на шаг, сохраняя полнейшую невозмутимость.

— Подними!

Он не шелохнулся.

— Ты соблаговолишь их поднять?

— Сделай, как он говорит, умоляю тебя! — простонал у него за спиной голос, который он ни с каким бы не спутал, — это была Флавия.

— Подать сюда бич!

— Заклинаю тебя, не делай глупостей. Это же не одного тебя касается. Подумай о других! Мы все заплатим за твое упрямство.

Калликст вздохнул, сделал несколько шагов навстречу управителю, приостановился так, что оба застыли лицом к лицу, потом присел и стал подбирать таблички, рассыпавшиеся по полу.

— Ну вот. Вот и славно. Знаешь, друг, я за тебя очень испугалась.

— Сожалею. Извини.

Вилликус, приведенный в замешательство неожиданной покорностью строптивого раба, мысленно выругался. Щелканье бича будило в нем ни с чем не сравнимое упоение.

— Какую работу ты выполнял у своего бывшего господина?

— Я занимался счетами имения.

Управитель уселся на прежнее место, что-то нацарапал своим стилем и затем, не поднимая головы, рявкнул:

— Следующий!

Калликст вышел из ряда и направился в комнаты, предназначенные им для сна. Пережевывая горечь испытанного унижения, он не столько вошел, сколько ворвался в это помещение, род подземной тюрьмы — эргастула, — где стояло три десятка кроватей. Тускло освещенное насилу проникающими сюда лучами света, помещение пропахло потом и плесенью. Он плюхнулся без разбора на одно из этих убогих лож. Так и лежал, уставившись в потолок, когда рука Флавии вдруг легла ему на плечо.