Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Сочинения

Высоцкий Владимир Семенович

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Сочинения - Высоцкий Владимир Семенович - Страница 88

Изменить размер шрифта:

x x x

Оплавляются свечи

На старинный паркет,

И стекает на плечи

Серебро с эполет.

Как в агонии бродит

Золотое вино…

Все былое уходит, —

Что придет — все равно.

И, в предсмертном томленье

Озираясь назад,

Убегают олени,

Нарываясь на залп.

Кто-то дуло наводит

На невинную грудь…

Все былое уходит, —

Пусть придет что-нибудь.

Кто-то злой и умелый,

Веселясь, наугад

Мечет острые стрелы

В воспаленный закат.

Слышно в буре мелодий

Повторение нот…

Пусть былое уходит, —

Пусть придет что придет.

x x x

При свечах тишина —

Наших душ глубина,

В ней два сердца плывут, как одно…

Пора занавесить окно.

Пусть в нашем прошлом будут рыться люди странные,

И пусть сочтут они, что стоит все его приданное, —

Давно назначена цена

И за обоих внесена —

Одна любовь, любовь одна.

Холодна, холодна

Голых стен белизна,

Но два сердца стучат, как одно,

И греют, и — настежь окно!

Но перестал дарить цветы он просто так, не к случаю,

Любую ж музыку в кафе теперь считает лучшею…

И улыбается она

Случайным людям у окна,

И привыкает засыпать одна.

x x x

Неужели мы заперты в замкнутый круг?

Неужели спасет только чудо?

У меня в этот день все валилось из рук

И не к счастию билась посуда.

Ну пожалуйста, не уезжай

Насовсем, — постарайся вернуться!

Осторожно: не резко бокалы сближай, —

Разобьются!

Рассвело! Стало ясно: уйдешь по росе, —

Вижу я, что не можешь иначе,

Что всегда лишь в конце длинных рельс и шоссе

Гнезда вьют эти птицы удачи.

Ну пожалуйста, не уезжай

Насовсем, — постарайся вернуться!

Осторожно: не резко бокалы сближай, —

Разобьются!

Не сожгу кораблей, не гореть и мостам, —

Мне бы только набраться терпенья!

Но… хотелось бы мне, чтобы здесь, а не там

Обитало твое вдохновенье.

Ты, пожалуйста, не уезжай

Насовсем, — постарайся вернуться!

Осторожно: не резко бокалы сближай, —

Разобьются!

x x x

По воде, на колесах, в седле, меж гробов и в вагонах,

Утром, днем, по ночам, вечерами, в погоду и без,

Кто за длинным рублем, ко за делом большим,

кто за крупной добычей — в погони

Отправляемся мы, судьбам наперекор и советам вразрез.

И вот нас бьют в лицо пощечинами ветры,

И жены от обид не поднимают век,

Но впереди — рубли длинною в километры,

И крупные дела, величиною в век.

Как чужую гримасу надел я чужую одежду,

Или в шкуру чужую на время я вдруг перелез:

До и после, в течении, вместо, во время и между

Поступаю с тех пор просьбам наперекор и советам вразрез.

Мне щеки обожгли пощечины и ветры,

Я взламываю лед и прохожу Певек.

Ах, где же вы, рубли длинною в километры?

Все вместо мне — дела длинною в век!

Енгибарову — от зрителей

Шут был вор: он воровал минуты,

Грустные минуты тут и там,

Грим, парик, другие атрибуты

Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами

Незаметно, тихо, налегке

Появлялся клоун между нами

Иногда в дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован —

Жаждет смеха он, тряхнув мошной,

И кричит: "Да разве это клоун?!

Если клоун — должен быть смешной!"

Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:

«Вышел на арену, так смеши!» —

Он у нас тем временем печали

Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненьи — век двадцатый,

Цирк у нас, конечно, мировой,

Клоун, правда, слишком мрачноватый,

Не веселый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,

Вдруг при свете, нагло, в две руки

Крал тоску из внутренних карманов

Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,

Хлопали, ладони раздробя.

Он смешного ничего не делал —

Горе наше брал он на себя.

Только балагуря, тараторя,

Все грустнее становился мим,

Потому что груз чужого горя

По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы…

Шут сгибался в световом кольце,

Делались все горше пантомимы,

И морщины глубже на лице.

Но тревоги наши и невзгоды

Он горстями выгребал из нас,

Будто многим обезболил роды…

А себе — защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,

Весело по нашим временам:

"Ах, как нас прекрасно обокрали —

Взяли то, что так мешало нам!"

Время! И, разбив себе колени,

Уходил он, думая свое.

Рыжий воцарился на арене,

Да и за пределами ее.

Злое наше вынес добрый гений

За кулисы — вот нам и смешно.

Вдруг — весь рой украденных мгновений

В нем сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.

Барабана дробь — и тишина…

Слишком много он взвалил на плечи

Нашего — и сломана спина.

Зрители и люди между ними

Думали: «Вот пьяница упал».

Шут в своей последней пантомиме

Заигрался — и переиграл.

Он застыл — не где-то, не за морем —

Возле нас, как бы прилег, устав.

Первый клоун захлебнулся горем,

Просто сил своих не рассчитав.

Я шагал вперед неукротимо,

Но успев склониться перед ним.

Этот трюк — уже не пантомима:

Смерть была — царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,

По ночам не угонял коней.

Умер шут. Он воровал минуты —

Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради

Не давались: «Проживем и так!»

Шут тогда подкрадывался сзади

Тихо и бесшумно — на руках…

Сгинул, канул он, как ветер сдунул!

Или это шутка чудака?

Только я колпак ему — придумал,

Этот клоун был без колпака.