Открытие себя (худ. Р. Авотин) - Савченко Владимир Иванович - Страница 49

Валерка Иванов, с которым мы коротали лекции по организации производства за игрой в „балду“ и в „слова“, жили в одной комнате общежития, вместе ездили на практику и на вечера в библиотечный институт! Валерка Иванов, мой бывший начальник и соавтор по двум изобретениям, спорщик и человек отважных идей! Валерка Иванов, с которым мы пять лет работали душа в душу! Я рад.

„Слушай, Валерка, – скажу я ему, – бросай свою микроэлектронику, перебирайся обратно. Тут такое дело!“

Пусть даже заведует лабораторией, раз кандидат. Я согласен. Он работать может.

Ну поглядим, каким он стал за истекший год».

«26 октября, ночь. Ничто в жизни не проходит даром. С первого взгляда на Иванова я понял, что прежнего созвучия душ не будет. И дело не в годе разлуки. Между нами вкралась та Гаррина подлость. Ни он, ни я в ней не повинны, но мы оказались как бы по разные стороны. Он, гордо подавший в отставку, хлопнувший дверью, как-то больше прав, чем я, который остался и не разделил с ним эту горькую гордость. Поэтому весь вечер между нами была тонкая, но непреодолимая неловкость и горечь, что не смогли мы тогда эту подлость одолеть. Мы теперь как-то меньше верили друг в друга и друг другу…

Хорошо, что я взял с собой Лену, хоть она украсила нашу встречу. Впрочем, разговор был интересный. Он заслуживает того, чтобы его описать.

Встреча началась в 20:00. Передо мной сидел петербуржец. Импортный пиджак в мелкую серую клетку и без отворотов, белая накрахмаленная рубашка, шестигранные очки на прямом носу, корректный ершик черных волос. Даже втянутые щеки вызвали у меня воспоминание о блокаде.

Лена тоже не подкачала. Когда проходили по залу, на нее все оборачивались. Один я пришел вахлак вахлаком: клетчатая рубаха и не очень измятые серые брюки; два дубля ощутимо уменьшили мой гардероб.

В ожидании, пока принесут заказ, мы с удовольствием рассматривали друг друга.

– Ну, – нарушил молчание петербуржец Иванов, – хрюкни что-нибудь.

– Я смотрю, морда у тебя какая-то асимметричная…

– Асимметрия – признак современности. Это от зубов, – он озабоченно потрогал щеку, – продуло в поезде.

– Давай вдарю – пройдет.

– Спасибо. Я лучше коньячком…

Обычная наша разминочка перед хорошим разговором. Принесли коньяк и вино для дамы. Мы выпили, утолили первый аппетит заливной осетриной и снова с ожиданием уставились друг на друга. Окрест нас пировали. Корпусный мужчина за сдвинутыми столами произносил тост „за науку-маму“ (видно, смачивали чью-то диссертацию). Подвыпивший одинокий человек за соседним столиком грозил пальцем графинчику с водкой, бормотал:

– Я молчу… Я молчу! – Его распирала какая-то тайна.

– Слушай, Валька!..

– Слушай, Валерка!..

Мы озадаченно посмотрели друг на друга.

– Ну, давай ты первый, – кивнул я.

– Слушай, Валька, – у Иванова завлекательно сверкнули глаза за очками, – бросай-ка ты этот свой… эту свою системологию, перебирайся к нам. Перевод я тебе устрою. Мы сейчас такое дело разворачиваем! Микроэлектронный комплекс: машина, делающая машины, – чувствуешь?

– Твердые схемы?

– А, что твердые схемы – поделки, пройденный этап! Электронный и плазменный лучи плюс электрофотография плюс катодное напыление пленок плюс… Словом, идея такая: схема электронной машины развертывается пучками электронов и ионов, как изображение на экране телевизора, – и все. Она готова, может работать. Плотность элементов как в мозгу человека, чувствуешь?

– И это уже есть?

– Ну, видишь ли… – Он поднял брови. – Если бы было, зачем бы я тебя звал? Сделаем в установленные сроки.

(Ну конечно же, мне нужно бросить системологию и идти за ним! Не ему же за мной, у меня на поводу… Разумеется! Так всегда было.)

– А у американцев?

– Они тоже стараются. Вопрос в том, кто раньше. Работаем вовсю, я уже двенадцать заявок подал – чувствуешь?

– Ну а цель?

– Очень простая: довести производство вычислительных машин до массовости и дешевизны газет. Знаешь, какой шифр я дал теме? „Поэма“. И это действительно технологическая поэма! – От выпивки у Валерки залоснился нос. Он старался вовсю и, наверное, не сомневался в успехе: меня всегда было нетрудно уговорить. – Завод вычислительных машин размерами чуть побольше телевизора, представляешь? Машина-завод! Она получает по телетайпу технические задания на новые машины, пересчитывает ТЗ в схемы, кодирует расчет электрическими импульсами, а они гоняют лучи по экрану, печатают схему. Двадцать секунд – и машина готова. Это листок, на котором вмещается та же электронная схема, что сейчас занимает целый зал, представляешь? Листок в конверте посылают заказчику, он вставляет его в исполнительное устройство… Ну там в командный пульт химзавода, в систему управления городскими светофорами, в автомобиль, куда угодно – и все, что раньше медленно, неуклюже, с ошибками выполнял человек, теперь с электронной точностью делает умный микроэлектронный листик! Чувствуешь?

Лена смотрела на Валерку с восхищением. Действительно, картина вырисовывалась настолько роскошная, что я не сразу понял: речь идет о тех же пленочных схемах, которые я недавно осуществил в баке „машины-матки“. Правда, они попроще, но в принципе можно делать и „умные“ листики-машины.

– А почему вакуум да разные лучи? Почему не химия… наверное, тоже можно?

– Химия… Лично я с тех пор, как доцент Варфоломеев устраивал нам „варфоломеевские зачеты“, химию не очень люблю. – (Это было сказано для Лены. Она оценила и рассмеялась.) – Но если у тебя есть идеи по химической микроэлектронике – давай. Я – „за“. Будешь вести это направление. В конце концов, не важно, как сделать, главное – сделать. А тогда… тогда можно развернуть такое! – Он мечтательно откинулся на стуле. – Суди сам, зачем машине-заводу давать задания на схемы? Это лишняя работа. Ей нужно сообщать просто информацию о проблемах. Ведь теперь в производстве, в быту, на транспорте, в обороне – всюду работают машины. Зачем превращать их импульсы в человеческую речь, если потом ее снова придется превращать в импульсы! Представляешь: машины-заводы получают по радио информацию от дочерних машин из сферы производства, планирования, сбыта продукции, перевозок… отовсюду – даже о погоде, видах на урожай, о потребностях людей. Сами перерабатывают все в нужные схемы и рассылают…

– Микроэлектронные рекомендации?

– Директивы, милый! Какие там рекомендации: математически обоснованные электронные схемы управления, так сказать, рефлексы производства. С математикой не спорят!

Мы выпили.

– Ну, Валера, – сказал я, – если ты сделаешь эту идею, то прославишься так, что твои портреты будут печатать даже на туалетной бумаге!

– И твои тоже, – великодушно добавил он. – Вместе будем красоваться.

– Но, Валерий, – сказала Лена, – ведь получается, что в вашем комплексе нет места человеку. Как же так?

– Лена, вы же инженер… – снисходительно шевельнул бровями Иванов. – Давайте смотреть на этот предмет, на человека то есть, по-инженерному: зачем ему там место? Может человек воспринимать радиосигналы, ультра- и инфразвуки, тепловые, ультрафиолетовые и рентгеновы лучи, радиацию? Выдерживает он вакуум, давление газов в сотни атмосфер, ядовитую среду, перегрузки в сотни земных тяготений, резонансные вибрации, термоудары от минус ста двадцати по Цельсию до плюс ста двадцати с часовой выдержкой при каждой температуре, холод жидкого гелия? Может он летать со скоростью снаряда, погружаться на дно океана или в расплавленный металл? Может он за доли секунды разобраться во взаимодействии десяти – хотя бы десяти! – факторов? Нет.

– Он все это может с помощью машин, – защищала человечество Ленка.

– Да, но машины-то это могут и без его помощи! Вот и остается ему в наш суровый атомно-электронный век только кнопки нажимать. Но как раз эти-то операции автоматизировать проще простого. Вы же знаете: в современной технике человек – самое ненадежное звено. Недаром всюду ставят предохранители, блокировки и прочую „защиту от дурака“.