Открытие себя (худ. Р. Авотин) - Савченко Владимир Иванович - Страница 25

Человек остановился напротив.

– Привет!

– Ппривет… – Из мгновенно возникшего в голове хаоса выскочила спасительная догадка. – Вы что, из киностудии?

– Из киностудии?! Узнаю свою самонадеянность! – Губы двойника растянулись в улыбке. – Нет, Валек, фильм о нас студии еще не планируют. Хотя теперь… кто знает!

– Послушайте, я вам не Валек, а Валентин Васильевич Кривошеин! Всякий нахал!..

Встречный улыбнулся, явно наслаждаясь моей злостью. Чувствовалось, что он более готов к встрече и упивается выигрышностью своего положения.

– И… извольте объяснить: кто вы, откуда взялись на территории института, на какой предмет загримировались и вырядились под меня?!

– Изволю, – сказал он. – Валентин Васильевич Кривошеин, завлабораторией новых систем. Вот мой пропуск, если угодно. – И он действительно показал мой затасканный пропуск. – А взялся я, понятное дело, из лаборатории.

– Ах, даже так? – В подобной ситуации главное – не утратить чувство юмора. – Очень приятно познакомиться. Валентин, значит, Васильевич? Из лаборатории? Так-так… ага… м-да.

И тут я поймал себя на том, что верю ему. Не из-за пропуска, конечно, у нас на пропуске и вахтера не проведешь. То ли я некстати сообразил, что рубец над бровью и коричневая родинка на щеке, которые я в зеркале вижу слева, на самом деле должны быть именно на правой стороне лица. То ли в самой повадке собеседника было нечто исключавшее мысль о розыгрыше… Мне стало страшно: неужели я свихнулся на опытах и столкнулся со своей раздвоившейся личностью? „Хоть бы никто не увидел… Интересно, если смотреть со стороны – я один или нас двое?“

– Значит, из лаборатории? – Я попытался подловить его. – А почему же вы идете от старого корпуса?

– Заходил в бухгалтерию, ведь сегодня двадцать второе. – Он вытащил из кармана пачку пятирублевок, отсчитал часть. – Получи свою долю.

Я машинально взял деньги, пересчитал. Спохватился:

– А почему только половина?

– О господи! – Двойник выразительно вздохнул. – Нас же теперь двое!

(Этот подчеркнутый выразительный вздох… никогда не стану так вздыхать. Оказывается, вздохом можно унизить. А его дикция – если можно так сказать о всяком отсутствии дикции! – неужели я тоже так сплевываю слова с губ?)

„Я взял у него деньги – значит он существует, – соображал я. – Или и это обман чувств? Черт побери, я исследователь, и чихать я хотел на чувства, пока не пойму, в чем дело!“

– Значит, вы настаиваете, что… взялись из запертой и опечатанной лаборатории?

– Угу, – кивнул он. – Именно из лаборатории. Из бака.

– Даже из бака, скажите пожал… Как из бака?!

– Так, из бака. Ты бы хоть скобы предусмотрел, еле вылез…

– Слушай, ты это брось! Не думаешь же ты всерьез убедить меня, что тебя… то есть меня… нет, все-таки тебя сделала машина?

Двойник опять вздохнул самым унижающим образом.

– Я чувствую, тебе еще долго предстоит привыкать к тому, что это случилось. А мог бы догадаться. Ты же видел, как в колбах возникла живая материя?

– Мало ли что! Плесень я тоже видел, как она возникает в сырых местах. Но это еще не значило, что я присутствовал при зарождении жизни… Хорошо, допустим, в колбах и сотворилось что-то живое – не знаю, я не биолог. Но при чем здесь ты?

– То есть как это при чем?! – Теперь пришла его очередь взъяриться. – А что же, по-твоему, она должна создать: червя? лошадь? осьминога?! Машина накапливала и перерабатывала информацию о тебе: видела тебя, слышала, обоняла и осязала тебя, считывала биотоки твоего мозга! Ты ей глаза намозолил! Вот и пожалуйста. Из деталей мотоцикла можно собрать лишь мотоцикл, а отнюдь не пылесос.

– Хм… ну, допустим. А откуда ботинки, костюм, пропуск, плащ?

– О черт! Если она произвела человека, то что ей стоит вырастить плащ?!

(Победный блеск глаз, непреложные жесты, высокомерные интонации… Неужели и я так постыдно нетерпим, когда чувствую превосходство хоть в чем-то?)

– Вырастить? – Я пощупал ткань его плаща. Меня пробрал озноб: плащ был не такой.

Огромное вмещается в голове не сразу, во всяком случае в моей. Помню, студентом меня прикрепили к делегату молодежного фестиваля, юноше-охотнику из таймырской тундры; я водил его по Москве. Юноша невозмутимо и равнодушно смотрел на бронзовые скульптуры ВДНХ, на эскалаторы метро, на потоки машин, а по поводу высотного здания МГУ высказался так: „Из жердей и шкур можно построить маленький чум, из камня – большой…“ Но вот в вестибюле ресторана „Норд“, куда мы зашли перекусить, он носом к носу столкнулся с чучелом белого медведя с подносом в лапах – и замер, пораженный!

Подобное произошло со мной. Плащ двойника очень походил на мой, даже чернильное пятно красовалось именно там, куда я посадил его, стряхивая однажды авторучку. Но ткань была более эластичная и будто жирная, пуговицы держались не на нитках, а на гибких отростках. Швов в ткани не было.

– Скажи, а он к тебе не прирос? Ты можешь его снять?

Двойник окончательно взбеленился:

– Ну хватит! Не обязательно раздевать меня на таком ветру, чтобы удостовериться, что я – это ты! Могу и так все объяснить. Рубец над бровью – это с коня слетел, когда батя учил верховой езде! На правой ноге порвана коленная связка – футбол на первенство школы! Что тебе еще напомнить? Как в детстве втихую верил в бога? Или как на первом курсе хвастал ребятам по комнате, что познал не одну женщину, хотя на самом деле потерял невинность на преддипломной практике в Таганроге?

(„Вот сукин сын! И выбрал же…“)

– М-да… Ну, знаешь, если ты – это я, то я от себя не в восторге.

– Я тоже, – буркнул он. – Я считал себя сообразительным человеком… – Лицо его вдруг напряглось. – Тсс, не оборачивайся!

Позади меня послышались шаги.

– Приветствую вас, Валентин Васильевич! – произнес голос Гарри Хилобока, доцента, кандидата, секретаря и сердцееда институтских масштабов.

Я не успел ответить. Двойник роскошно осклабился, склонил голову:

– Добрый день, Гарри Харитонович!

В свете его улыбки мимо нас проследовала пара. Пухленькая черноволосая девушка бойко отстукивала каблуками-гвоздиками по асфальту, и Хилобок, приноравливаясь к ее походке, семенил так, будто и на нем была узкая юбка.

– …Возможно, я не совсем точно понял вас, Людочка, – журчал его баритон, – но я с точки зрения недопонимания высказываю свои соображения…

– У Гарри опять новая, – констатировал двойник. – Вот видишь: Хилобок и тот меня признает, а ты сомневаешься. Пошли-ка домой!

Только полной своей растерянностью могу объяснить, что покорно поплелся за ним в Академгородок.

В квартире он сразу направился в ванную. Послышался шум воды из душа, потом он высунулся из двери:

– Эй, первый экземпляр, или как там тебя! Если хочешь убедиться, что у меня все в порядке, прошу. Заодно намылишь мне спину.

Я так и сделал. Это был живой человек. И тело у него было мое. Кстати, не ожидал увидеть у себя такие могучие жировые складки на животе и на боках. Надо почаще упражняться с гантелями!

Пока он мылся, я ходил по комнате, курил и пытался привыкнуть к факту: машина создала человека. Машина воспроизвела меня… О природа, неужели это возможно?!

Средневековые завиральные идеи насчет „гомункулуса“… Мысль Винера о том, что информацию в человеке можно „развернуть“ в последовательность импульсов, передать их на любое расстояние и снова записать в человека, как изображение на телеэкране… Доказательства Эшби, что между работой мозга и работой машины нет принципиальной разницы – впрочем, еще ранее это доказывал Сеченов… Но ведь все это умные разговоры для разминки мозгов; попробуй на их основе что-то сделать!

И выходит, сделано? Там, за дверью, плещется и со вкусом отфыркивается не Иванов, Петров, Сидоров – тех бы я послал подальше, – но „я“… А эти рулоны с числами? Выходит, я сжег „бумажного себя“?!

Из комбинаций чисел я силился выбрать коротенькие приемлемые истины, а машина копнула глубже. Она накапливала информацию, комбинировала ее так и этак, сравнивала по каналам обратной связи, отбирала и усиливала нужное и на каком-то этапе сложности „открыла“ Жизнь!