Открытие себя (худ. Р. Авотин) - Савченко Владимир Иванович - Страница 19

Он повернул в сторону ворот, но вспомнил о субъекте в плаще, остановился. «Э, так будет не по правилам: выслеживаемому идти навстречу сыщику. Пусть поработает». Кривошеин направился в противоположный конец парка – туда, где ветви старого дуба нависли над чугунными копьями изгороди. Спрыгнул с ветви на тротуар и пошел в Академгородок.

«Все-таки что у него получилось? И кто этот парень, встретивший меня в аэропорту? Как меня телеграмма сбила с толку: принял его за Вальку! Но ведь похож – и очень. Неужели? Валька явно не сидел этот год сложа руки. Напрасно мы не переписывались. Мелкачи, ах какие мелкачи: каждый стремился доказать, что обойдется без другого, поразить через год при встрече своими результатами! Именно своими! Как же, высшая форма собственности… Вот и поразили. Мелкостью губим великое дело. Мелкостью, недомыслием, боязнью… Надо было не разбегаться в разные стороны, а с самого начала привлекать людей, стоящих и настоящих, как Вано Александрович, например.

Да, но тогда я его не знал, а попробуй его привлечь теперь, когда он проносится мимо и смотрит чертом…»

…Все произошло весной, в конце марта, когда Кривошеин только начал осваивать управление обменом веществ в себе. Занятый собой, он не замечал примет весны, пока та сама не обратила его внимание на себя: с крыши пятиэтажного здания химкорпуса на него упала пудовая сосулька. Пролети она на сантиметр левее – и с опытами по обмену веществ внутри его организма, равно как и с самим организмом, было бы покончено. Но сосулька лишь рассекла правое ухо, переломила ключицу и сбила наземь.

– Ай, беда! Ай, какая беда!.. – придя в себя, услышал он голос Андросиашвили. Тот стоял над ним на коленях, ощупывал его голову, расстегивал пальто на груди. – Я этого коменданта убивать буду, снег не чистит! – яростно потряс он кулаком. – Идти сможете? – Он помог Кривошеину подняться. – Ничего, голова сравнительно цела, ключица срастется за пару недель, могло быть хуже… Держитесь, я отведу вас в поликлинику.

– Спасибо, Вано Александрович, я сам, – максимально бодро ответил Кривошеин, хотя в голове гудело, и даже выжал улыбку. – Я дойду, здесь близко…

И быстро, едва ли не бегом, двинулся вперед. Ему сразу удалось остановить кровь из уха. Но правая рука болталась плетью.

– Я позвоню им, чтобы приготовили электросшиватель! – крикнул вдогонку профессор. – Может быть, заштопают ухо!

У себя в комнате Кривошеин перед зеркалом скрепил две половинки разорванного по хрящу уха клейкой лентой, тампоном стер запекшуюся кровь. С этим он справился быстро: через десять минут на месте недавнего разрыва был лишь розоватый шрам в капельках сукровицы, а через полчаса исчез и он. А чтобы срастить перебитую ключицу, пришлось весь вечер лежать на койке и сосредоточенно командовать сосудами, железами, мышцами. Кость содержала гораздо меньше биологического раствора, чем мягкие ткани.

Утром он решил пойти на лекцию Андросиашвили. Пришел в аудиторию пораньше, чтобы занять далекое, незаметное место, и – столкнулся с профессором: тот указывал студентам, где развесить плакаты. Кривошеин попятился, но было поздно.

– Почему вы здесь? Почему не в клини… – Вано Александрович осекся, не сводя выпученных глаз с уха аспиранта и с правой руки, которой тот сжимал тетрадь. – Что такое?!

– А вы говорили: десятки миллионов лет, Вано Александрович, – не удержался Кривошеин. – Все-таки можно не только «зубрежкой».

– Значит… получается?! – выдохнул Андросиашвили. – Как?!

Кривошеин закусил губу.

– Мм… позже, Вано Александрович, – неуклюже забормотал он. – Мне еще самому надо во всем разобраться…

– Самому? – поднял брови профессор. – Не хотите рассказывать? – Его лицо стало холодным и высокомерным. – Ну, как хотите… прошу извинить! – И вернулся к столу.

С этого дня он с ледяной вежливостью кивал аспиранту при встрече, но в разговор не вступал. Кривошеин же, чтоб не так грызла совесть, ушел в экспериментирование над самим собой. Ему действительно многое еще предстояло выяснить.

«Разве мне не хотелось продемонстрировать открытие – пережить жгучий интерес к нему, восторги, славу… – шагая по каштановой аллее, оправдывался перед собой и незримым Андросиашвили Кривошеин. – Ведь в отличие от психопатов я мог бы все объяснить… Правда, к другим людям это пока неприменимо, не та у них конституция. Но главное, доказана возможность, есть знание… Да, но если бы открытие ограничивалось лишь тем, что можно самому быстро залечивать раны, переломы, уничтожать в себе болезни! В том и беда, что природа никогда не выдает ровно столько, сколько нужно для блага людей, – всегда либо больше, либо меньше. Я получил больше… Я мог бы, наверное, превратить себя и в животное, даже в монстра… Это можно. Все можно – это-то и страшно». Кривошеин вздохнул.

…Окно и застекленная дверь балкона на пятом этаже сумеречно светились – похоже, будто горела настольная лампа. «Значит, он дома?!» Кривошеин поднялся по лестнице, перед дверью квартиры по привычке пошарил по карманам, но вспомнил, что выбросил ключ еще год назад, ругнул себя – как было бы эффектно внезапно войти: «Ваши документы, гражданин!» Звонка у двери по-прежнему не было, пришлось постучать.

В ответ послышались быстрые легкие шаги – от них у Кривошеина сильно забилось сердце, – щелкнул замок: в прихожей стояла Лена.

– Ох, Валька, жив, цел! – Она обхватила его шею теплыми руками, быстро оглядела, погладила волосы, прижалась и расплакалась. – Валек, мой родной… а я уж думала… тут такое говорят, такое говорят! Звоню к тебе в лабораторию – никто не отвечает… звоню в институт, спрашиваю: где ты, что с тобой? – кладут трубку… Я пришла сюда – тебя нет… А мне уже говорили, будто ты… – Она всхлипнула сердито. – Дураки!

– Ну, Лен, будет, не надо… ну что ты? – Кривошеину очень захотелось прижать ее к себе, он еле удержал руки.

Будто и не было ничего: ни открытия № 1, ни года сумасшедшей напряженной работы в Москве, где он отмел от себя все давнее… Кривошеин не раз – для душевного покоя – намеревался вытравить из памяти образ Лены. Он знал, как это делается: бросок крови с повышенным содержанием глюкозы в кору мозга, небольшие направленные окисления в нуклеотидах определенной области – и информация стерлась из нервных клеток навсегда. Но не захотел… или не смог? «Хотеть» и «мочь» – как разграничишь это в себе? И вот сейчас у него на плече плачет любимая женщина – плачет от тревоги за него. Ее надо успокоить.

– Перестань, Лена. Все в порядке, как видишь.

Она посмотрела на него снизу вверх. Глаза были мокрые, радостные и виноватые.

– Валь… Ты не сердишься на меня, а? Я тогда тебе такое наговорила – сама не знаю что, дура просто! Ты обиделся, да? Я тоже решила, что… все кончено, а когда узнала, что у тебя что-то случилось… – она подняла брови, – не смогла. Вот прибежала… Ты забудь, ладно? Забыли, да?

– Да, – чистосердечно сказал Кривошеин. – Пошли в комнату.

– Ох, Валька, ты не представляешь, как я напугалась. – Она все держала его за плечи, будто боялась отпустить. – И следователь этот… вопросы всякие!

– Он и тебя вызывал?

– Да.

– Ага, ну конечно: «шерше ля фам»!

Они вошли в комнату. Здесь все было по-прежнему: серая тахта, дешевый письменный стол, два стула, книжный шкаф, заваленный сверху журналами до самого потолка, платяной шкаф с привинченным сбоку зеркалом. В углу возле двери лежали крест-накрест гантели.

– Я, тебя дожидаясь, прибрала немного. Пыли нанесло, балкон надо плотно закрывать, когда уходишь… – Лена снова приблизилась к нему. – Валь, что случилось-то?

«Если бы я знал!» – вздохнул Кривошеин.

– Ничего страшного. Так, много шуму…

– А почему милиция?

– Милиция? Ну… вызвали, она и приехала. Вызвали бы пожарную команду – приехала бы пожарная команда.

– Ой, Валька… – Она положила руки на плечи Кривошеину, по-девчоночьи сморщила нос. – Ну почему ты такой?