Иногда оно светится (СИ) - Акай Алиса - Страница 59

— Стоп… — голос беспомощно звякнул медью, задребезжал, надтреснутый, — Это же не… Дьявол, опять пить…

Покатилось все, завертелось, пошло разноцветной ниткой, запахло паленым. Звон клюва по стеклу, резкий, обжигающий истончившиеся, проступившие под кожей нервы, эти обугленные тонкие волоконца. Скрип. Ужасно скрипит. Несмазанная дверь… Вздор, где тут дверь… Скрип… Котенок!..

Кожа горит. Не кожа — я горю. Кожа светится вишневым светом, это расплавленный металл, который вот-вот стечет.

— Курс рассчитан, — вдруг говорит мне кто-то, бухают устало ржавые колокольцы знакомого голоса, — На третьей позиции запустим реверс и там уже сманеврируем… Да-да… Скай-капитан ван-Ворт, следите за траекторией!

— Ка… ко… — давился я, — К-курс…

Вишневые угли в мозгу шипели, трещали. Кожа плавилась. Я стекал с раскаленных простыней, хватая легкими такой же раскаленный воздух.

Курс…

— Давай достанем лисенка! Смотри, какой рыженький…

— Лисенок… Да…

Что-то вилось вокруг меня, гудело, отползало и вновь появлялось. Черные ломанные птичьи тени бились о стекло.

Время от времени я приходил в себя. Я лежал на мокрой от пота постели, с онемевшими руками и непослушным лицом, все тело казалось сделанным из оплывшего старого воска. Под веками пульсировали все те же черные круги, в воздухе плыла отвратительная серая рябь. Горький воздух сочился в горло, наполнял легкие.

У меня бред. Это все жар, жар… Температура…

Я выживу. Выживу?..

Какие-то люди подходили ко мне, смотрели на меня темными невидящими глазами, но лица были незнакомыми. Я кричал на них, приказывал убраться, искал логгер. Они смеялись, обнажая такие же темные провалы ртов, ходили по комнате, разговаривали друг с другом. Жара была невыносима, она иссушила меня. Кажется, мой мозг уже сгорел.

— Фауна… фауна… — бормотал кто-то возле меня, — Очень агрессивна. Планета хороша, но опасно. Да-с.

— Писать стихи, по сути, ничем не проще, чем рубить дрова, — вторил кто-то из-под кровати утробным голосом, — Но уж с вашими-то привычками…

— Позвольте… На танец? Что вы, с удовольствием.

— Выравнивайте курс, чтоб вас! Смотрите на координаты!

— Знаете, даже воздух здесь похож на…

Тени окружали меня. Я сам становился тенью. Я заблудился.

Я сгорел.

ГЛАВА 15

— Очень большой жар, — сказал Котенок, — тридцать девять и один. Сейчас уже лучше. Как ты себя чувствуешь?

Глаза у него запеклись, стали меньше, вокруг них появилась траурная серая обводка. И губы показались мне сухими, истончившимися.

«Если так выглядит он, как же тогда должен смотреться я»…

— Как будто меня пытались разобрать при помощи паяльной лампы и садовой лопаты, — ответил я со смешком, — Ты сам-то как?

— Нормально, — сказал он серьезно, — Все хорошо.

— Все?..

— Угу.

— Я ничего тут не успел натворить, пока был не в себе?

— Нет, — он потер пальцем нос, — Только чуть-чуть.

— Бредил?

— Говорил… странные вещи. На разных языках. Я почти ничего не понял. Ты с кем-то говорил, Линус, долго. Потом искал свое оружие. Требовал вина. Пытался дойти до катера.

— Вот же… — я прикрыл глаза. Веки все еще казались нестерпимо горячими, — Устроил я тут, должно быть…

— Ты был сильно болен.

Он сидел на стуле рядом с кроватью, ссутулившийся, посеревший, вымотанный.

— Пойди отдохни, Котенок. У тебя нехороший вид.

Котенок мотнул головой.

— Нет. Я пока… пока здесь. На всякий случай.

Спорить с ним было бесполезно. С таким же успехом я мог бы прогонять пинками лезущую на берег океанскую волну.

— Ты всегда помогаешь врагам?

Котенок улыбнулся. Нет, не улыбнулся. Это было что-то другое. Как будто лунный свет на мгновенье позолотил его губы, упав сквозь стеклянную крышу. Он встал, подошел ко мне. Очень высокий, если смотреть снизу. Положил руку мне на голову и погладил. Это была не ласка, мой бедный звереныш не умел ласкать, это была неуклюжая попытка помочь, выказать участие. Тем более неуклюжая, что сам он отчаянно стыдился ее. Но руки не отнял.

— Ты хороший человек, Линус, — сказал он, касаясь моей щеки тонкими пальцами, — Выздоравливай. Я боялся за тебя.

Я хотел поймать его за руку, но он отдернул ее быстрее, чем я успел пошевелиться. Его глаза… Когда-то я называл их изумрудами. Это были застывшие ледяные капли того цвета, который бывает у свежего листка, если опустить его под воду. Или если заморозить его. И впервые, впервые в жизни, я подумал, что лед тоже может быть теплым…

— Ты хороший, — повторил Котенок, резко поднимаясь и опять глядя на меня сверху вниз, — Ты очень странный, Линус, очень запутанный. Непонятный. Глупый, упрямый, нахальный…

Я слушал его, не перебивая и думал только о том, когда же он, черт возьми, успел выучить столько новых слов.

— Ты боишься тех вещей, которых я не понимаю, но не боишься того, чего боюсь я.

— Мы разные.

— Слишком разные, — подтвердил он, — Мы никогда не поймем друг друга.

— Но почему… Космос, я…

— Потому что.

Ледяные капли. Изумрудного цвета. Светлые внутри. Два кусочка луны. Две росинки.

Дрогнули.

Котенок быстро вышел. Но на пороге он все-таки бросил взгляд на меня.

И я пожалел о том, что добрался до каната. Это был приговор нам обоим.

Через два дня я стал ходить по маяку. Ноги слушались неохотно, я шаркал как столетний старец, с кряхтеньем спускаясь по лестнице и цеплялся за косяки плечами. Котенок подыскал для меня тонкую стальную трубу, которую я использовал вместо трости, надо сказать, даже не без элегантности.

— Я похож на старого английского лорда, — заметил я как-то, — Трость есть, осталось приучиться курить трубку и читать газеты.

Котенок не знал, кто такие английские лорды. Я рассказывал ему. Про лордов. Про викингов. Про первые космические перелеты. Про кровавую грызню, которую привык называть политикой. Про художников Возрождения. Про музыку. Про то, как играть на сенсетте и делать вино. Я рассказывал ему сотни и тысячи вещей, перескакивая незаметно с одного на другое. Он слушал всегда внимательно, устремив глаза в невидимую точку, находящуюся на десять сантиметров в сторону от носков моих ботинок. Механическим жестом поправлял волосы, которые все норовили залезть в глаза, тер нос, щелкал пальцами. Почти никогда не переспрашивал, даже тогда, когда чего-то не понимал. С одинаковым выражением лица он слушал о строении атома и о картинах Сальвадора Дали. Он мог глотать сведения по устройству планетарных двигателей штурмовиков легкого класса и старинные герханские баллады.

После обеда мы поднимались наверх, я садился на стул почти вплотную к прозрачной стене, за которым рокотало вечное море, Котенок устраивался неподалеку, на моей лежанке или на карнизе. Здесь он освоился в совершенстве. Мог, к примеру, без труда обойти по карнизу весь маяк, даже не балансируя руками. Когда я в первый раз увидел, сердито отчитал его. Даже более сердито, чем стоило. Он тогда ничего не ответил, даже не огрызнулся по своему обыкновению. Кажется, я безнадежно утратил ставший уже привычным статус «герханской сволочи». Когда я отчитывал его, Котенок молча ковырял носком ботинка пол и молчал. Потом смотрел на меня и взгляд у него был чистый, полупрозрачный, не горящий, но тлеющий… Я знал такой взгляд. После этого ругать его у меня уже не получалось. Я махал рукой и буркал что-то вроде «Делай как знаешь, мне все равно». По карнизу ходить Котенок не перестал, но в остальном проявлял необычную для него покорность. Я ему рассказывал. Про изобретение акваланга. Про то, как появилась Галактика. Про то, как выглядит нож для рыбы и почему белое вино пьют из бокалов с толстой ножкой. Он слушал. Я говорил. Мы образовывали самую устойчивую систему во Вселенной. И оба знали, что катимся ко всем чертям. Я видел это в его глазах. А он, должно быть, в моих. Мы не делали вида, что не замечаем взглядов друг друга, наверно, мы уже слишком хорошо изучили сами себя чтоб понимать — этого нельзя не заметить. Это была бы уже слишком яркая, слишком выпуклая и заметная ложь. Поэтому мы просто смотрели друг на друга, сидели рядом. Мы установили стабильность в сумасшедшем хаосе. Мы учились делать вид, что это нормально. Хотя понимали друг друга — без слов. Как будто мысли передавались электрическими импульсами без всяких проводов. Взгляд — легкая щекотка в висках — и все понятно… Бытовая телепатия. Сумасшедший дом в замкнутом пространстве. Стабильный хаос.