Сталин. По ту сторону добра и зла - Ушаков Александр Геннадьевич - Страница 133

Да, все так, и тем не менее многие люди не понимали введения свободного рынка и видели в нем не столько временное отступление, сколько отречение от завоеваний революции.

Наблюдалось известное смятение и в самой партии, поскольку многие партийцы усматривали в нэпе капитуляцию перед капиталистами. В результате начался массовый выход из партии тех самых рядовых коммунистов, которые посчитали себя обманутыми громкими лозунгами о мировой революции и мировом социализме. Что же касается рабочих, то многие из них были против «свободной торговли» и в своих посланиях Ленину «слезно просили» уничтожить свободу торговли.

Была и еще одна негативная сторона новой политики. Нэп легализовал жажду советской бюрократии к обогащению, и появился мощный слой «красных директоров», переведенных на хозрасчет предприятий. Они шли на увеличение прибыли любой ценой, держали монопольные цены, урезывали зарплату и «удивительно быстро освоили нравы и вкусы бывших хозяев-капиталистов». Ну и само собой понятно, что «красные директора» делали все возможное, чтобы выйти из-под опеки государства.

Что это означало для рабочих и служащих? Резкое сокращение, рост безработицы и полное отсутствие социального обеспечения. И как могли эти самые рабочие, многие из которых были членами партии, воспринимать подобное, когда вместо обещанного рая жить становилось с каждым днем все труднее. Вид заваленных дорогими и недоступными им товарами магазинов вызывал естественное озлобление, и именно отсюда шло вполне объяснимое недовольство теми, кто выдумал нэп, и доверие к тем, кто его критиковал.

Всем этим людям постоянно твердили, что советская власть есть власть в первую очередь пролетариата, а он влачил самое жалкое существование по сравнению с теми же крестьянами, которые, хотели того идеологи партии или нет, в их глазах давно уже превратились в людей второго сорта. Отстаивая интересы нанимателя в его отношениях с наемным трудом, она гарантировала легальные условия для частнопредпринимательской деятельности.

Таким образом, на взгляд многих рабочих в стране сложилась куда как странная ситуация: та самая партия, которая боролась за защиту пролетариата и частью которой она якобы являлась, теперь вместе с любым частником и «красным директором» становилась организатором возрождения капитализма.

Хозяйственный кризис, нэпмановские кутежи на фоне растущей безработицы и ухудшение материального положения рабочего класса вызывали у многих коммунистов чувство растерянности, вели к утрате жизненных ориентиров, погружали в состояние глубокой депрессии. Современники отмечали: «Уже ходят печальные слухи, там застрелился, придя домой, один из героев войны. Не выдержал мелкой и гнусной придирки. Лишняя капля переполнила чашу. Как кровь, лежит пролетарский орден на остывшей груди. А там говорят о преждевременной смерти молодого рабочего, члена союза молодежи. И тоже из-за пустяков... Правда, и мыслящим сейчас трудно разобраться.

Так перемешались два вражеских стана, слились друг в друга, как два зубчатых колеса. Противоречия растут. Социализм, ведущий биржу, пролетарий, царствующий над буржуа. Собственник под охраной рабоче-крестьянской милиции. Где здесь свое и чужое, где враг и друг». Так что все предпосылки для нападок на защищавшего крестьян Сталина у оппозиции были. Однако тот и не думал сдавать свои позиции. Во всяком случае, пока...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Ну а пока суд да дело, ситуация складывалась куда как интересная. Апологет эволюционного развития экономики Бухарин во многом опирался на Ленина, но на него опирались и его идеологические противники, пользуясь тем, что вождь так и не сумел поставить все точки над «i» в своем понимании пути развития социализма. Ленин утверждал, что нэп есть не что иное, как «стратегическое отступление пролетарского государства», и Каменев вместе с Зиновьевым цеплялись за эту формулировку как за спасительный круг. Ну а слова вождя о том, что нэп вводится «всерьез и надолго», они опускали...

Сам Сталин активного участия в дискуссии не принимал и до некоторого времени только наблюдал за всем происходящим. И лишь однажды, когда совсем еще недавние защитники крестьянства обвинили партию в «кулацком уклоне», он вступил в спор и очень убедительно доказал, что страна по-прежнему нуждалась в товарном хлебе и даже частичное введение политики «военного коммунизма» не только неправильно, но и опасно. Да и какая могла быть сейчас опасность от развития кулацких хозяйств? Наоборот, польза! И не о догмах теории им надо было заботиться, а о как можно большем поступлении в бюджет части накоплений богатых слоев крестьянства.

Инициаторами уступок крестьянам был и нарком земледелия А.П. Смирнов, и известный экономист-народник Н.Д. Кондратьев. Тот самый Кондратьев, который предупреждал о том, что запасы хлебы растут гораздо медленнее, нежели требуется для развития промышленности. И делал вывод: «Далеко не всякий более быстрый рост индустрии желателен, так как далеко не всякий рост ее объективно возможен без нарушения равновесия всего народного хозяйства, без расстройства рынка и валюты, без отчуждения города и деревни». Что, по сути дела, ставило крест на стратегии Бухарина, Троцкого и самого Сталина.

Тем не менее до нового кризиса все это казалось обычной перепалкой соперничавших между собой теоретиков, с одной стороны, и пытавшихся любой ценой свалить Сталина Зиновьева и Каменева — с другой. Единственное, что очень не нравилось Сталину, так это излишняя, на его взгляд, самостоятельность ленинградской партийной и комсомольской организаций. Потому он и предложил Зиновьеву выступать со своими теоретическими изысканиями как члену Политбюро, а не как руководителю ленинградских коммунистов.

Однако к марту обстановка обострилась настолько, что Орджоникидзе с грустью писал Ворошилову, что обе стороны готовятся к истреблению. Тем не менее до декабря 1925 года эти разногласия оставались для большинства рядовых партийцев тайной. Как это ни печально, но именно тогда коммунисты стали делиться не по идейным платформам, а по месту жительства, что еще больше вело к деградации партии, поскольку члены партии отстаивали не свои убеждения, а сражались за своих вождей.

Да и что оставалось делать поддерживавшим того же Сталина ленинградским коммунистам, которые теперь боялись выступать против Зиновьева, уже успевшего превратиться в местного партийного князя. О Сталине и говорить нечего. В Москве за вольнодумие головы откручивали сразу. И, конечно же, все эти выступления «удельных князей» ему не нравились. Ведь именно они в конечном счете и губили могучие империи. Помимо всего прочего, он прекрасно помнил «грузинский урок» и восстание в Грузии.

Было, конечно, и личное, и «теоретика» Сталина, каким он снова начал себя мнить, несказанно возмущали попытки Зиновьева и близкого к нему Каменева выдавать себя за единственных хранителей чистоты первозданного ленинизма, что очень мешало выработке общей стратегии партии в постоянно менявшихся условиях. Однако Зиновьев оказался честнее Сталина и уже в 1924 году заявил, что в стране нет никакой диктатуры пролетариата, а есть диктатура партии, с чем Сталин, конечно же, не согласился. Он заявил, что делает доклады на съездах от имени ЦК, но единственным идеологом партии не является.

Зиновьев был согласен с ним лишь частично, поскольку идеологом Сталина вообще не считал и в роли первосвященника в построенном Лениным храме видел только себя. А потому и решил бросить вызов Сталину, написавшему учебник по ленинизму для малограмотных, своей «Философией эпохи».

В новой работе Зиновьев убеждал партию, а вместе с ней и огромную страну, что нэп основан на неравенстве и необходимо как можно быстрее нейтрализовать крестьянство, которое в силу своей природы противостоит диктатуре пролетарита, или скорее диктатуре партии. И, судя по изложенным в «Философии эпохи» взглядам, Зиновьева можно было теперь, как и Троцкого, обвинить в подрыве союза с крестьянством.