Сталин. По ту сторону добра и зла - Ушаков Александр Геннадьевич - Страница 104

Чем, конечно же, поспешили воспользоваться ринувшиеся в ряды партии карьеристы. Да и что стоило несколько раз проявить угодливость перед всесильным генсеком, чтобы потом годами гнуть в своем районе всех, кто только попадался по руку.

Помимо власти место партийного секретаря давало хорошую зарплату, прекрасную квартиру, отличное лечение (преимущественно за границей) и прочие привилегии. И надо отдать должное Сталину: он придал размах своей работе. Всего за год штат Секретариата, который состоял из нескольких отделов и бюро, он увеличил с 30 до 600 (!) человек.

Сталин окружил себя целой кучей заместителей, которые связывали свою карьеру только с лояльным отношением к ним их высокого покровителя, а потому служили и за страх и за совесть. И уже тогда среди них своим рвением и угодливостью стали выделяться В. Молотов и Л. Каганович. Молотов был одним из немногих в партии, кто имел мелкобуржуазное происхождение. В 1920 году он стал кандидатом, а в 1921 году — полноправным членом ЦК. Тогда же Сталин взял его к себе.

Выходец из бедной еврейской семьи и большевик с 1911 года Лазарь Каганович оказался на высоком посту заведующего организационно-инструкторским отделом ЦК, который в возрасте всего 29 лет контролировал областные партийные организации. В высшей степени работоспособный и очень жесткий аппаратчик, который со временем получит репутацию лучшего руководителя в СССР, он отличался еще и раболепской преданностью своему хозяину. Хорошо зная, что от него требуется, он очень быстро усвоил сталинские критерии пригодности того или иного партийного руководителя.

Прошедший великую школу подполья и тонко чувствовавший ситуацию, Сталин создал в Секретариате свое личное ведомство, свой секретный отдел в ЦК, который обслуживал Политбюро, Оргбюро и Секретариат. Даже жену он пристроил, что называется, по назначению. Теперь Надежда работала в личной канцелярии Ленина, где ей целыми днями приходилось печатать важнейшие документы, шифровать и расшифровывать телеграммы.

Надежда пользовалась полным доверием вождя, ей поручали самую секретную работу. Сложно сказать, насколько использовал ее положение сам Сталин, который, конечно же, был не прочь знать, что происходит за закрытыми дверями Ильича. Но, наверное, пользовался. Они жили под одной крышей и вольно или невольно Надежда не могла не выдавать ленинские секреты.

Что же касается крыши над головой, то пролетарский лозунг «Мир хижинам — война дворцам!» этой четы уже не касался. У них была хорошая квартира в Москве и превосходная дача на берегу Москвы-реки в Усово, принадлежавшая известному нефтепромышленнику Зубалову. Под руководством Сталина имение превратилось в великолепную усадьбу с ухоженным садом, клумбами и цветниками. Отдыхать Сталин любил с размахом. На даче всегда были гости (чаще всего друзья Сталина из высшего партийного руководства), и нередко за большим столом собиралось по тридцать человек.

Сталину очень нравилось его жилище, и он с удовольствием всячески благоустраивал его. «Отец, — рассказала дочь Светлана, — немедленно расчистил лес вокруг дома, половину его вырубил — образовались просеки, стало светлее, теплее и суше. Лес убирали, за ним следили, сгребали весной сухой лист.

Перед домом была чудесная, прозрачная, вся сиявшая белизной, молоденькая березовая роща, где мы, дети, собирали всегда грибы. Неподалеку устроили пасеку, и рядом с ней две полянки засевали каждое лето гречихой, для меда. Участки, оставленные вокруг соснового леса — стройного, сухого, — тоже тщательно чистились; там росли земляника, черника, и воздух был какой-то особенно свежий, душистый.

Я только позже, когда стала взрослой, поняла этот своеобразный интерес отца к природе, интерес практический, в основе своей — глубоко крестьянский. Он не мог просто созерцать природу, ему надо было хозяйствовать на ней, что-то вечно преобразовывать. Большие участки были засажены фруктовыми деревьями, посадили в изобилии клубнику, малину, смородину. В отдалении от дома отгородили сетками небольшую полянку кустарников и развели там фазанов, цесарок, индюшек; в небольшом бассейне плавали утки..

Все это возникло не сразу, а постепенно расцветало и разрасталось, и мы, дети, росли, по существу, в условиях маленькой помещичьей усадьбы с ее деревенским бытом, — косьбой сена, собиранием грибов и ягод, со свежим ежегодным «своим» медом, «своими» соленьями и маринадами, «своей птицей». Правда, все это хозяйство больше занимало отца, чем маму...»

И, читая эти строки, невольно задаешься вопросом, а не стучал ли прах резавшего русские глотки за свою землю бунтаря Зазы в душу его внука? Ведь даже при всем желании трудно себе представить того же Троцкого или Каменева среди индюшек и уток... Что же касается детей, а их у Сталина и Надежды будет двое, то ими будут заниматься домашние воспитатели, поскольку и мать и отец чуть ли не сутками находились на работе. Бесконечные совещания, согласования и выступления занимали уйму времени.

Как это ни удивительно, но, заняв ключевой пост в партии, Сталин держался настолько скромно, что даже вызвал недоумение у делегатов XII партийной конференции. «Я никак не мог понять, — вспоминал потом Микоян, — почему Сталин так себя ведет. Что это — действительно только скромность? А может быть, тактика? И какая? Во всяком случае, такое поведение генерального секретаря, как я понимал, не мешало, а скорее содействовало сплочению сложившегося руководящего ядра партии. Оно повышало в глазах делегатов личный престиж Сталина».

Думается, ближе к истине последнее замечание Микояна. И все основания для такого поведения у Сталина были. Поскольку он уже начинал представлять разительный контраст с тем же Троцким. После переезда в Кремль «демон революции» удивительно быстро обуржуазился. Постоянные банкеты, так раздражавшие Ленина, шумные, прямо-таки помещичьи выезды на охоту, — все это неизбежно вело к тому, что Льву Давидовичу становилось все труднее играть роль «вождя революции».

Да, его появление и речи во время парадов на Красной площади все еще волновали толпу, но, как писал Дейчер, биограф Троцкого, «он уже не мог найти тот близкий контакт с аудиторией, который безошибочно устанавливал во время Гражданской войны... Его театрализованная манера и героический стиль прежде не казались странными для людей, когда это соответствовало героическому настрою времени. Теперь они отдавали истеричностью».

Так оно и было, и не зря М. Монтень в свое время сказал об ораторском искусстве: «Это оружие, изобретенное для того, чтобы волновать толпу и управлять неупорядоченной общиной, применяется, подобно лекарствам, только в нездоровых государственных организмах... Красноречие процветало в Риме больше всего тогда, когда его потрясали бури гражданской войны, подобно тому как на невозделанном и запущенном поле пышнее всего разрастаются сорные травы».

И, конечно, Сталин с его наблюдательностью не мог не видеть намечавшегося охлаждения к «вождю революции и создателю Красной Армии». Кто-кто, а он прекрасно понимал, что пустая трескотня, которой так славились то и дело выступавшие на всевозможных конференциях Зиновьев, Каменев,

Троцкий и Бухарин, вряд ли уже могла по-настоящему интересовать кого-либо. И, в отличие от всех этих любящих себя в революции людей, он никогда не позволял себе смотреть на окружавших его простых партийцев сверху вниз (во всяком случае, внешне).

Однако это вовсе не означало, что он не «играл», когда считал это нужным. Играл, и еще как играл! Сказывалась выработанная со времен подполья привычка скрывать свои мысли, которая неизбежно вела к лицедейству. И не случайно хорошо знавшие Сталина люди утверждали, что он был великим артистом и без особого труда мог обмануть практически любого.

«Мы виделись со Сталиным, — вспоминала жена видного советского дипломата А.А. Иоффе, — встречались, например, в ложе дирекции в Большом театре на премьерах. Сталин появлялся здесь обычно в окружении ближайших соратников, были среди них Ворошилов, Каганович...