Письмо следователю - Сименон Жорж - Страница 18

— А куда ты дел пакеты?

Что придумать? Что ей ответить?

— Они со мной.

— Постарайся ничего не потерять… Кстати, заходила госпожа Тренгуа. Ты, кажется, назначил ей на девять вечера. Боли у нее не прекращаются. Она хотела обязательно тебя дождаться.

— Я посмотрю ее завтра утром.

— Приедешь с первым поездом?

Другое и предположить было нельзя. Поезд шесть тридцать две — темнота, холодина, дождь! К тому же мне было известно, что вагоны часто подают нетоплеными.

— До завтра!

— До завтра! — эхом отозвался я.

Не успел я повесить трубку, как Мартина отрезала:

— Она тебе не верит. Ты попался на вопрос о пакетах.

Мы выпили у стойки еще по кальвадосу и снова нырнули в сырой уличный мрак. Нас охватило веселье.

Все нас смешило. Мы подтрунивали над редкими прохожими, над Армандой, над моей пациенткой г-жой Гренгуа — Мартина заставила меня рассказать о ней.

Нас привлекла негромкая музыка за фасадом, освещенным неоновыми огнями, и мы очутились в ночном дансинге, узком и совершенно красном. Красным здесь было все: лампы, обивка банкеток, стены, расписанные обнаженными фигурами, даже помятые смокинги оркестра из пяти музыкантов.

Мартине захотелось танцевать, и я танцевал с ней. Вот тогда я и разглядел ее шею, на которую спускались завитки мокрых волос, очень белую и с такой тонкой кожей, что сквозь нее просматривалась голубизна вен.

Почему меня так взволновала ее шея? Потому что это была первая, так сказать, подлинно человеческая примета, которую я обнаружил у Мартины. Примета, не имевшая ничего общего с обложкой иллюстрированного журнала, с женщиной, возомнившей себя элегантной. Это была шея девушки, к тому же не очень здоровой, и, танцуя, я несколько раз скользнул по ней губами.

Когда мы сели, я как будто иными глазами увидел и лицо своей партнерши. Веки у нее набрякли, помада наполовину стерлась и лишь местами подчеркивала рисунок губ. Мартина устала, но храбрилась — она любой ценой будет развлекаться до конца.

— Спроси, нет ли у них виски.

Мы выпили виски. Мартина неуверенными шагами направилась к музыкантам и попросила их сыграть какую-то незнакомую мне вещь, а я наблюдал, как она жестикулирует.

Потом она вышла в туалет. Пробыла она там довольно долго. Я подумал, что ей нехорошо, но пойти за нею не осмелился.

Теперь я сознавал, что она просто женщина, и ничего больше, двадцатипятилетняя девчонка, решившая побравировать. Вернулась Мартина лишь через полчаса. В тот момент, когда она входила в зал, я разглядел наконец ее лицо — усталое, с чуть заметными морщинками, но она тут же сделала над собой усилие и вновь заулыбалась. Не успев сесть, закурила и залпом, хотя не без дрожи отвращения, которую постаралась скрыть, допила виски.

— Тебе худо?

— Нет, уже лучше. Теперь совсем прошло. Я не привыкла к такой еде… Закажи выпить.

Она вся сжалась и явно нервничала.

— Последние недели в Париже мне пришлось туго.

Я сглупила, ушла с работы…

Ужин пропал впустую — ее вырвало. Теперь она опять пила. Снова шла танцевать. И чем дольше мы танцевали, тем плотней она прижималась ко мне.

В ее возбуждении было что-то тоскливое, вымученное.

И это не могло волновать. Я чувствовал, что в ней мало-помалу пробуждается желание, но такое, с каким я никогда не сталкивался.

Понимаете, господин следователь, она возбуждалась сама по себе. Ей не нужен был я, не нужен мужчина вообще. Понял я это позднее, а в тот момент смутился и растерялся. Несмотря на мое присутствие, ее желание оставалось безадресным. Ее возбуждение — искусственным. Она цеплялась за него, словно спасаясь от пустоты.

И как ни парадоксально, она чувствовала себя униженной этим, страдала от этого.

В ту минуту, когда мы уже сели, а музыканты еще наигрывали прилипчивую мелодию, заказанную Мартиной, она неожиданно вонзила ногти мне в бедро.

Выпили мы много, не помню уж сколько. Под конец из посетителей остались только мы, и официанты ждали, когда же мы уйдем — им пора было закрывать. Кончилось тем, что нас вежливо выставили за дверь.

Был третий час ночи. Ночевать с подружкой в «Герцоге Бретонском» мне было не с руки: в этой гостинице меня знали — я иногда останавливался там с Армандой и дочерьми.

— Как ты думаешь, нас еще куда-нибудь пустят?

— Разве что в припортовый кабак.

— Едем.

Мы взяли такси — искать его пришлось долго. В темной машине Мартина разом прильнула к моим губам, не влюбленно, но с судорожной нежностью. Не оттолкнула руку, которую я положил ей на бедро, и я сквозь мокрую одежду почувствовал, как пылает моя худенькая спутница.

Все произошло, как всегда в подобных случаях. Большинство кабачков, куда мы наведались, были уже закрыты или закрывались у нас перед носом. Мы попали в дешевый, мрачный, еле освещенный дансинг, и я увидел, как дрогнули ноздри Мартины: все мужчины уставились на нее, и ей, разумеется, померещилась опасность.

— Потанцуем?

Все в ней бросало вызов — взгляд, приоткрытый рот, бедра, которые она все плотнее прижимала к моим: воображала, будто ее томит желание.

Нам подали тошнотворное дрянное пойло. Мне не терпелось уйти, но я не осмеливался, предвидя, что подумает Мартина.

В конце концов мы очутились во второклассной, вернее заурядной, гостинице, банальной и неказистой, где еще горел свет, и ночной портье, протянув руку к доске с ключами, на всякий случай осведомился:

— Двуспальный номер?

Мартина промолчала. Я не ответил, но распорядился разбудить нас без четверти шесть. Вещей у меня не было.

Багаж моей спутницы тоже остался в камере хранения: мы не дали себе труда заехать за ним на вокзал.

Когда я запер двери, она сказала:

— Спать будем порознь, ладно?

Я обещал. Твердо обещал. В номере была крошечная ванная, и Мартина первой устремилась туда, бросив на ходу:

— Вы ложитесь.

Я слышал, как она расхаживает взад и вперед, открывает и закрывает краны, и во мне внезапно родилось ощущение близости. Да, близости, которой — поверьте, господин следователь — у меня никогда не было с Армандой.

Не помню, отрезвел ли я. Вряд ли. Я разделся и нырнул под простыню. Мартина все не возвращалась, и я, полагая, что ей опять нехорошо, громко спросил:

— Как дела?

— Ничего, — ответила она. — Вы легли?

— Да.

— Иду.

Чтобы не смущать ее, я выключил в комнате электричество. Когда дверь ванной распахнулась, свет падал на Мартину только сзади.

Она показалась мне еще более худой и маленькой.

Совершенно обнаженная, она прикрывалась полотенцем, но — должен это признать — не из показной стыдливости, а как-то удивительно естественно.

Она повернулась, ища выключатель, и я увидел ее голую спину, выступающий позвоночник и узкую талию; бедра, напротив, оказались шире, чем я предполагал.

Такой она навсегда осталась у меня в памяти. Мне подумалось что-то вроде: «Бедная девочка…»

Я услышал, как она в темноте ощупью добралась до кровати, легла и ласково прошептала:

— Спокойной ночи.

Потом добавила:

— Правда, спать нам недолго. Который час?

— Не знаю… Погодите, сейчас зажгу свет.

Я выпростал из-под одеяла руку: мои часы лежали на ночном столике.

— Половина четвертого.

Я видел ее волосы, разметавшиеся по яркой белизне подушки. Видел контуры ее свернувшегося калачиком тела. Заметил даже сквозь одеяло, что, как многие девочки, она засыпала, засунув руки между ляжками, поближе к сокровенному теплу своего лона. И повторил:

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я погасил свет, но мы так и не заснули. Несколько раз за четверть часа она со вздохом переворачивалась с боку на бок.

Клянусь, господин следователь, ни о чем таком я не думал. Был даже момент, когда я задремал и вот-вот готов был погрузиться в сон.

Вдруг меня словно подбросило, я вскочил и шагнул к соседней постели. Зарылся лицом, губами в темную шевелюру и пробормотал: