Открытое окно - Пивоварчик Анджей - Страница 52

Даже установленный Емёлой факт о том, что в паспортном бюро Мингеля ожидает выписанный ему заграничный паспорт и что по приглашению какой-то «кузины» они с Трахтом собирались в ФРГ, ничего нам не объяснял. – Глеб, на выставку! Пора! – позвала меня по телефону Кристина.

Глава 22

– Пойдем! Заместитель министра уже здесь, – сказал НД, встретив меня в коридоре. – Поправь галстучек и вообще, будь добр, постарайся вести себя не как сыч, а как человек культурный и образованный. Заместитель министра приехал не только ради марок. А это тебе в утеше-ние! – Он вынул из кармана и протянул мне… часы «Нортон».

Своим подарком он застал меня врасплох, и я невольно поблагодарил.

– Это в счет платежа. От твоего друга Мариана, – объяснил H Д. – Завтра он наконец выезжает за этой нидерландской кукушкой. А мне Мариан дает пятнадцать серий румынских марок со спутниками.

– У тебя отпуск? – спросил я, кладя машинально в карман часы.

– Нет, но необходимо отдохнуть после…

Он не успел сказать, после чего.

Мы вошли в секретариат. Только тут я припомнил, что часы – это премия от Мариана за организацию его транспортировки за кукушкой, о чем он просил меня в музее.

Но голова моя была занята более важными делами. Выставку открыли. Заместитель министра, генерал в штатском костюме, беседовал в кабинете с моим начальником. Сотрудники смежных отделов управления оживленно толковали о чем-то.

В такой обстановке нам с НД было невозможно поговорить. Я только успел сказать ему:

– Вы тут со стариком устраиваете выставку, ты собираешься с Марианом за нидерландскими часами с кукушкой, а я чувствую себя, как в западне.

– Зато «Нортон» получил! – насмешливо взглянул он на меня.

НД тут же исчез в группе прибывших гостей. Я хотел было обругать его, но в эту минуту, сияя улыбкой, ко мне, подошел мой драгоценный шеф.

– Ты уже здесь? Знаю, что ничего не знаешь. Ничего не объясняй, – говорил он весело. – Емёла уже рассказал мне. Не огорчайся, Глеб. – Он силой тянул меня за рукав.

Я переступил порог кабинета и поздоровался с худым и длинным как жердь заместителем министра.

– Поздравляю, капитан! Слышал, слышал, – произнес он голосом, привыкшим к торжественным речам. – Благодарю от имени службы!

Яркая лампа рефлектора освещала метровой высоты мольберты, где под стеклом были размещены планшеты.

Там на черном фоне сверкали всеми цветами радуги крохотные кусочки бумаги, доставившие нам в течение последних недель столько хлопот!

Майор Ковальский и поручик Емёла, закрыв шторами окна, чтобы уберечь музейные экспонаты от воздействия солнечных лучей, стояли возле стендов, готовые дать необходимые объяснения.

Заместитель министра, отойдя от меня, подошел к планшетам и тыкался в них носом, как аист.

– Из трехсот двенадцати украденных марок нам удалось найти триста четыре, – читал по записке полковник. – Если говорить о стоимости, это составляет девяносто девять целых и девяносто девять сотых процента… Сумму, в которую оцениваются эти марки, мы назовем позже, когда наши уважаемые гости познакомятся с экспонатами. Начинайте, поручик! – обратился он к Емёле.

– Итак, – кашлянул Емёла, указывая на планшет чем-то вроде дирижерской палочки, – первая слева марка, коричневого цвета, с портретом королевы Виктории, была напечатана в 1847 году для острова Маврикий. Стоила она тогда один пенс. Она не из самых дорогих в серии знаменитых и редких «Маврикиев». Американский каталог Скотта оценивает ее в пятнадцать тысяч долларов.

– Подлинность марок бесспорна, потому что начало этой коллекции было положено еще до 1850 года, – значительно заявил полковник. – Позволь, кстати, представить тебе доктора Кригера, который оказывал нам во время следствия квалифицированную помощь.

– Весьма рад, слышал о вас, – заулыбался заместитель министра, протянув руку доктору Кригеру.

– Не обижайтесь на меня, капитан, за мой скептицизм при нашей первой встрече, – извинился передо мной директор агентства. – В самом деле, кто бы мог подумать, что такие марки могут найтись в Польше?

Горько было у меня на душе. Не чувствовал я радости от своей… пирровой победы.

– Вторая марка, – указал своей палочкой Емёла, – это «Виктория», номиналом в двенадцать центов, из Канады, выпуск 1851 года. Оценивается в семь с половиной тысяч долларов… Третий и четвертый экспонаты «Ванкувер», светло-коричневого цвета, 1865 года, номинал пять центов, их стоимость определяется в две с половиной тысячи долларов… «Гавайские острова», два цента, голубого цвета, 1851 год. Нынешняя стоимость по каталогу десять тысяч долларов… Дальше – памятная марка Ньюфаундленда, с надпечаткой по случаю первого полета через Атлантику, который в апреле 1919 года так и не состоялся, бронзовый цвет, три цента. Под черной надпечаткой видно изображение головы северного оленя карибу. Оценивается в две с половиной тысячи долларов… Затем из так называемых новых классиков здесь имеется вот этот «Гондурас» 1925 года, маленькая серо-голубая марка, номинал изменен с десяти на двадцать пять сентаво. Надпечатка «Aero Соrreо» явилась причиной того, что заурядная марка стала наиболее редким экземпляром среди марок авиапочты во всем мире. Ее стоимость – двенадцать тысяч долларов…

– Твой отдел должен написать учебник о коллекционировании марок, – заметил заместитель министра, обращаясь к нашему неоценимому шефу.

А тот, сияющий и довольный, краснел от похвал. Заявил, что во всем этом есть также и заслуга НД.

Гости, среди которых я увидел председателя и секретаря Клуба филателистов, перешли к другому стенду, с европейскими марками.

Теперь объяснения давал майор Ковальский.

В числе экспонатов были: первый и второй «Цюрих» 1848 года, с большими белыми цифрами 4 и 6 на черном гильошировавном фоне, оцениваемые более чем в пять тысяч швейцарских франков; пара желто-зеленых «Женев» того же года, с черным гербом кантона, стоимость которых достигала двенадцати тысяч франков; старинная австрийская марка с Меркурием, номиналом в шесть крейцеров, цвета киновари, предназначенная для оплаты доставки газет, цена не ниже восемнадцати тысяч швейцарских франков.

Заместитель министра снова тыкался носом в марки. Директор агентства то и дело подсовывал ему каталог и давал пояснения вместе с майором Ковальским.

– Это производит определенное впечатление, – заявил, подойдя к нам, генерал. – Ведь людям, которые много лет назад приклеивали к конвертам эти крохотные бумажки, и в голову не могло прийти, что их потомки будут по этому поводу горевать и мучиться, что их машинальные действия явятся в будущем причиной не только радости или горя, но даже преступления!

– Теперь прошу подойти сюда, – попросил полковник, многозначительно поглядывая на Емёлу.

Емёла включил рефлектор, чтобы осветить единственную в своем роде коллекцию «За лот».

Заместитель министра уселся в кресло, открыл поданный ему альбом и, просматривая страницу за страницей, беседовал с нашим шефом.

– Как вижу из твоих пояснений, ты, кроме рыбной ловли, специалист и по маркам?

– Ну, кое-что мы знаем, – прозвучал вполне серьезный ответ.

У меня не было возможности поговорить с НД: то нам мешали, то он куда-то исчезал. Но вот он подвернулся мне под руку и я приготовился выложить ему все, что он заслужил и что ему давно причиталось.

К сожалению, в эту минуту мой шеф встал из-за стола и громко заявил:

– А теперь – гвоздь нашей выставки, самая дорогая и самая редкая польская марка: «Десять краковских крон». Она у нас на всякий случай в шкатулке, – добавил он, звеня ключами. – Извини, но… пожалуйста, не кури, – предупредил он заместителя министра.

Мне пришлось отступить, гости выстроились длинной шеренгой. Шли друг за другом, как в храме к ковчегу о мощами.