Танкист-штрафник (с иллюстрациями) - Першанин Владимир Николаевич - Страница 92

– Паша, я умру? – кричал заряжающий, вырываясь из рук.

Его прижимали к земле. При каждом рывке державшийся на сухожилиях кусок ноги подпрыгивал и мотался. Сквозь порванную штанину начинала сильнее течь кровь и торчал острый кусок кости. Механику-водителю перевязали голову, сплошь избитую мелкими крошками брони. Его спас танкошлем и то, что большинство осколков вошли в щеку, оставили от правого уха лохмотья. Хотя один человек из экипажа был убит, а двое тяжело ранены, это был еще не самый худший вариант. Раскаленный подкалиберный снаряд, прошивая броню, баки с горючим, моторное отделение, зачастую очень быстро вызывает пожар и не оставляет раненым времени покинуть машину. Я на себе испытал: достаточно раз-другой глотнуть дыма – и начинаешь терять сознание.

Пока занимались ранеными, батальон снова начал атаку. Нас догоняли две «тридцатьчетверки» третьей роты и цепочка перебегающих вдоль плетня пехотинцев. Я оставил Фогеля возле раненых, а сам вместе с Мишей Худяковым пошел на скорости к амбару, где прятался Т-4. Может, он уже ушел? Впрочем, вряд ли. Немцы не собирались отступать – это показывал и вчерашний и сегодняшний день. В перепаханной бомбами и тяжелыми снарядами деревне продолжали вести огонь уцелевшие танки и орудия.

– Миша, – передал я по рации, – бей фугасными по амбару, а я попробую подловить гада.

Рация Худякова что-то протрещала в ответ. Команду он понял. Фугасные снаряды принялись крошить амбар. Сползла жестяная, покрашенная охрой крыша. Самодельные крупные кирпичи из глины и соломы вылетали кусками по несколько штук. Внутри амбара что-то горело. Стены оказались довольно прочными. Худяков выпустил пару бронебойных снарядов, пробивших амбар насквозь. Улицу заволокло дымом и кирпичной пылью. Я тоже два раза выстрелил в клубящийся комок. Дальше все произошло неожиданно. Сбоку вывернулся небольшой бронетранспортер с решетчатым кузовом и 37-миллиметровой зениткой. Увлеченный охотой за Т-4 я прозевал его появление. Десантники открыли суматошную стрельбу из автоматов. Я успел развернуть башню и получил сразу пять или шесть небольших снарядов в лоб и гусеницы. Снаряд нашей пушки, выпущенный наспех, ударил в край борта, уложил кого-то из артиллеристов. Пока Леня перезаряжал орудие, я выпустил половину пулеметного диска, сбил прицел зенитной установки, а затем врезал в лоб машины фугасным снарядом.

Было обидно, если бы этот недомерок на колесах вывел из строя «тридцатьчетверку». Так оно и произошло. Снаряды не пробили лобовую броню, но вмяли шаровую установку курсового пулемета, надорвали гусеницу и исковеркали ведущее колесо. Повезло стрелку-радисту Степе Пичугину. Будь снаряд бронебойным, он бы вбил пулемет внутрь вместе с шаровой установкой, и тогда Степе бы крепко не поздоровилось. На войне – как в карты. Восьмизарядные обоймы зенитных автоматов набивались, как правило, снарядами разных типов. Степе достался осколочный, и броня его спасла, хотя ударило крепко.

Федотыч осмотрел гусеницу, колесо и весело сообщил, что надо вызывать ремонтников. Я понимал его хорошее настроение. В деревне творится черт знает что, кругом засады, противотанковые пушки. Ремонтники вряд ли поторопятся в эту кашу, а значит, минимум до вечера экипажу придется загорать. В бой не идти. Оставаться в горящем селе возле подбитого танка тоже не мед, но все же лучше, чем атака прямиком на снаряды.

Я связался с Таранцом. Командир роты приказал мне пересесть в оставшийся танк и двигаться к центру села. Я, командир взвода, был обязан воевать до последней машины. Мишу Худякова оставил вместе со своим экипажем и ранеными, которых набралось человек восемь. Помню, что двое – заряжающий и один из десантников, умирали на глазах. Десантнику вряд ли бы кто помог – ему пробило осколками в нескольких местах живот. Наверняка крупные осколки порвали внутренности. Заряжающего, из экипажа Фогеля, можно было попытаться вытащить.

Когда завел об этом разговор, младший лейтенант-пехотинец отрицательно покачал головой. Если эвакуировать, то обоих. Чтобы у десантников не сложилось мнение, будто мы заботимся в первую очередь о своих танкистах. Да и для эвакуации требовалось как минимум десять человек. По четверо на каждого тяжелораненого и двое бойцов для охраны. На войне часто приходилось совершать поступки, за которые потом переживаешь. Миша Худяков рвался со мной. Я занял место командира в его танке. Худяков решил, что я не доверяю ему.

– Там же пятеро свободно поместятся, – убеждал он меня. – Как же экипаж без командира? Людям в глаза смотреть?

– Хватит, Михаил, – оборвал я его. – Вместе с Федотычем позаботься о раненых. Свяжись с кем-нибудь. Лошадей поищи, телегу, что ли. И ройте окопы. Я вас не в тылу оставляю.

Проезжая мимо амбара, увидел горевший немецкий танк. Видимо, один из бронебойных снарядов, выпущенных Мишей Худяковым, достал Т-4. Заряжающий с гордостью заявил, что это их работа. На перекрестке улиц лежали десятка два трупов наших бойцов. Механик приостановился, осторожно объезжая тела. Это нам едва не обошлось попаданием. Гаубичный снаряд взорвался метрах в десяти. Десант как ветром сдуло. Немцы выпустили еще пару снарядов. Мы промчались напрямик и прижались к забору.

Здесь встретились с Антоном Таранцом и командиром второй роты Марченко. От двадцати машин остались восемь или девять, в том числе один легкий Т-70. Два танка перекрывали соседнюю улицу, остальные дожидались, пока подойдет рота самоходок и подтянется пехота. Старший лейтенант, командир роты, полоскал рот спиртом, заодно прихлебывая. Небольшой осколок пробил щеку и выкрошил зуб.

– Во, гад, куда угодил!

Санинструктор, молодая девчонка, видимо, достаточно близкая старлею, уговаривала его наложить повязку:

– Вадим, кровь сильно течет. Надо перевязать.

– Рот, что ли, завязывать? Засохнет и так.

Девушка осторожно промокала рану. Я глядел на них. Кажется, любовь. Большинству из нас отпущена очень короткая жизнь на войне.

Уже вторую неделю идут ожесточенные бои на Курской дуге, а мы наступаем всего второй день. За это время у нас выбили половину танков. В пехотных подразделениях потери еще больше. Мы хорошо знали, что и людей и танки будут бросать в бой до последнего, пока от батальонов и рот ничего не останется.

После короткой передышки снова пошли в атаку. Западный край безымянной деревни возвышался пологим холмом и оттуда, кроме пушек и минометов, били закопанные по башню два «фердинанда».

Их пытались взять самоходки, СУ-122, выскакивая из-за домов и посылая фугасные снаряды. Броню «фердинандов» они все равно бы не пробили. Скорее, надеялись повредить орудия и оглушить экипажи. Поединок закончился не в нашу пользу. Одна самоходка загорелась от прямого попадания, а вторая получила снаряд в массивный кожух, прикрывающий ствол. Ствол вывернуло, а кожух смяло и разорвало пополам. Механик самоходки успел вывести машину из-под обстрела. Экипаж СУ-122 составлял пять человек. Командир погиб, двое или трое были контужены.

На поврежденную самоходку уложили тело погибшего лейтенанта, погрузили контуженых и раненых. Я напомнил механику, чтобы он забрал раненых, находившихся рядом с моим танком и сгоревшей машиной Фогеля. Механик кивнул и уже захлопывал люк, торопясь выбраться. Я поймал его за воротник и повторил маршрут, по которому надо двигаться, чтобы не проехать мимо. Рядом рвались снаряды немецких гаубиц.

– Да понял я, – вырвался механик. – Заберу.

Я уловил чутьем, что механик не станет делать крюк. Его батарея уже потеряла две машины, снаряд врезался в метре от него, чудом оставив в живых. Ошеломленный, не пришедший в себя от шока, водитель торопился убраться как можно быстрее. Забегая вперед, скажу, что чутье меня не подвело. Самоходчик гнал прямиком в тыл, но, как говорится, от судьбы не уйдешь. Немцы вели сильный обстрел дороги из гаубиц. Один из снарядов взорвался рядом с самоходкой, смахнул раненых, часть из которых погибла, вывернул колеса и повредил двигатель.