Танкист-штрафник (с иллюстрациями) - Першанин Владимир Николаевич - Страница 135

Всех наконец помыли в баньке, сменили белье, обработали в вошебойке одежду. Я получил новенькую шинель из английского сукна, красивую, дымчато-голубого цвета, но тонкую. В танке я бы ее извозил до неузнаваемости за несколько часов. Да и вообще, не носили мы шинелей, хотя всегда хранили штук пять-шесть, чтобы накрываться ночью.

Кормежка на формировании сразу изменилась, полагалась тыловая норма, соответственно, отменили «наркомовские» сто граммов. С выпивкой и харчами ребята проблему решили. Накопились трофеи: одежда, лишние наручные часы и всякая мелочевка. Кибалка и стрелок-радист из экипажа Февралева вернулись после самовольного похода в деревню удрученные. Правда, оба хорошо выпили, но обмен состоялся скудный. Из харчей принесли ведра полтора картошки, тощий кусок застарелого сала, свеклы и осклизлой квашеной, почти без соли, капусты. Немного разжились самогоном.

– Ребята, – рассказывал Кибалка. – Фрицев гусеницами через задницу давить надо. Деревни пожгли, все пограбили. Людям на сборы час давали. Они из тайников харчи на телеги перенесут, а фрицы их тут же обшаривали. Что получше и теплую одежду подчистую отбирали. Так что народ обозленный, волками смотрит.

– Мы их от фашистов освободили, – возмутился Вася Легостаев, – а они куски для нас жалеют.

– Освободитель! – усмехнулся Кибалка. – Ты бы глянул, как люди ютятся. По три семьи в одной хате, да и то за счастье. Землянки без окон, как крысиные ямы. Спасибо, хоть картохой поделились.

Половину добычи смахнули с голодухи за один раз, остальное я приказал оставить, понемногу добавляя к жидкой тыловой каше. Пришло пополнение. Я отправился к Хлынову просить механика-водителя. Невольно вспоминались два опытных механика, с кем я вместе воевал: Прокофий Шпень, убитый при выходе из окружения растерявшимся красноармейцем, Иван Федотович Иванов, погибший два месяца назад под хутором Мариновским на Днепре. Оба хорошо знали свое дело и не раз спасали экипаж, выводя машины из-под огня.

Хлынов меня понял. Покивал, когда я объяснил, что Гусейнова надо отправить в запасной полк и учить. Парень не прошел нормальной подготовки, в бою теряется, не может преодолеть страх. Ротный пообещал сходить к комбату, так как пополнение получал непосредственно он. Но черт дернул меня за язык обронить фразу, которую Степа Хлынов воспринял не так. Я сказал, что только хорошая подготовка и опыт дают водителю чутье. Так же как и командиру. Я совсем не имел в виду старшего лейтенанта Хлынова, однако тот сразу покрылся пятнами.

– Ну, не воевал я с сорок первого, что теперь? Ты свой опыт постоянно выпячиваешь, где надо и не надо.

– Ладно, Степан. Дуришь ты, и сказать больше нечего.

Я повернулся и ушел, уже не рассчитывая на помощь Хлынова. Зима, увидев, что я расстроен, заставил меня рассказать о случившемся.

– Из-за ерунды цапаемся. Нервы выход дают, – проговорил Февралев. – Хлын до ротного быстро доскакал, а опыта действительно маловато. Вот и чует подвохи со всех сторон. Мужик он нормальный, все уладится.

Слава Февралев погасил в зародыше снова начавшуюся ссору. Притащил от ремонтников бутылку мутного технического спирта, и мы в тот вечер усидели ее втроем, вместе со Степаном Хлыновым. Засиделись в землянке ротного до ночи, поговорили откровенно обо всем.

Степан Хлынов, родом из села Богдановка Куйбышевской области, после шести классов работал в мастерской, затем трактористом. Закончил танковое училище, перегонял машины из Нижнего Тагила и Челябинска, а в июле сорок третьего принял первый бой под городом Сумы. Армия наступала, младший лейтенант Хлынов получил медаль, орден Красной Звезды, а в сентябре сорок третьего стал командовать танковой ротой.

Сыграли свою роль не только боевые качества молодого танкиста, но и покровительство комбата Плотника, куйбышевского земляка. Ничего в этом плохого нет. Выдвинули Хлынова за смелость, инициативность. Ну а земляков и знакомых в первую очередь стараются двигать. Взводом в боях он командовал всего два месяца. Для мирного времени совсем не срок, но в боях, бывало, за месяц офицерский состав в ротах полностью выбивало.

Посплетничали насчет начальства. Комбат Плотник, мужик понимающий, в армии с тридцатых годов, командир полка Третьяков, хоть и жесткий дядька, но тоже справедливый и дело свое знает. Насчет замполита бригады Гаценко мнения разделились. Хлынов его хвалил, а Февралев считал перестраховщиком и болтуном. В общем, выяснили отношения и перемололи кости, как кумушки на посиделках.

Вскоре я получил нового механика-водителя. Старший сержант Иванов Виктор Захарович – так доложился мне рыжий круглолицый мужичок лет двадцати восьми, с медалью «За боевые заслуги» и нашивкой за ранение. На фронте с января сорок третьего года, закончил курсы при Рыбинском автотехническом училище. До войны работал шофером, трактористом, имеет семью и двоих детей. Сразу поинтересовался, где танк. Я ответил, что в ремонте, куда и отправил его, напоив чаем с сухарями.

Расставание с Рафаилом Гусейновым оказалось не таким тягостным, как можно было ожидать. Он хорошо понял, чего стоит жизнь танкиста в бою. Официально я отправлял его в резерв бригады, как слабо подготовленного специалиста для дополнительной учебы. Формулировка невнятная, учитывая, что младший сержант Гусейнов отвоевал на двух плацдармах, освобождал Киев. Но не напишешь же в рапорте, что Рафаил Гусейнов просто трус. К чему позорить экипаж и роту?

Справедливости ради скажу, что Гусейнов пытался сломить свою трусость, но страх и желание выжить перетягивали остальное. Чего удивительного. Мало ли таких, кто не приживался в танковых частях? Под разными предлогами уходили после контузий и легких ранений, когда видели, как горят в подбитых машинах их товарищи, с которыми полчаса назад вместе курили.

– Подучиться тебе надо, – солидно напутствовал младшего сержанта Вася Легостаев, тоже, по существу, еще зеленый танкист.

Леня Кибалка в выражениях не стеснялся:

– Переводят? Нормально. Ты под Фастовом нас всех чуть не угробил. И раньше такие случаи были. Воняешь от страха в бою и пересилить себя не можешь. Рычагов не видишь. А в резерве земляки, глядишь, пристроят тебя в теплое место.

Гусейнов растерянно улыбался. Я читал в его глазах едва прикрытую радость. Он наконец покидает громыхающую, закопченную машину, весьма уязвимую для немецких снарядов, жизнь в которой совсем не похожа на победные киношные ролики, где «танки мчатся, ветер рассекая». Болванка шарахнула под брюхо, две другие отрикошетили от брони. Рано или поздно найдется четвертая-пятая, которая проломит броню и разорвет всех нас.

– Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?

– Иди, Рафаил. Счастливо.

– Я трофейный «парабеллум» себе оставлю? – попросил он.

– Оставляй. В бою добыл.

Рафаил Гусейнов из города Астара, самой южной точки Азербайджана, шел по свежему хрустящему снежку в штаб бригады. Наверное, он рассчитывал, что продолжит учебу, а может, повезет, и останется в тылу. Бригада – подразделение большое. Есть ремонтная рота, тягачи, бронетранспортеры, трактора. Но механика-водителя, списанного по рапорту не за вредительство или оставление врагу боевой техники, наверняка снова включат в экипаж какого-то танка. Возможно, Гусейнов вернется с пополнением в соседний батальон, а может, и в наш. Кто там в штабе будет вспоминать про рапорт ротного командира!

Батальоны пополнялись машинами. Вместе с новенькими «тридцатьчетверками» приходили танки, побывавшие в боях. Несмотря на свежую краску, из некоторых еще не выветрился запах тлена. Так бывает, когда трупы пролежат внутри не одну неделю или куда-то под настил завалился кусок оторванной конечности. На это мы смотрели просто. Война, чему тут удивляться.

Мой взвод наконец полностью укомплектован. Виктор Иванов оказался опытным механиком. Портили его две вещи – излишнее самомнение и тяга везде командовать. Если со мной он вел себя тихо, то с Леней Кибалкой у них возникли трения. Механик, второе лицо в экипаже, сразу вознамерился поставить себя на место лидера. Бесцеремонно привлекал Кибалку и Легостаева к ремонтным работам. Танк уже пригнали из ремонта, но требовалось устранять мелкие недоделки. Кроме того, стукнули морозы, и приходилось постоянно топить под днищем машины небольшую печку, чтобы держать температуру масла в трансмиссии на уровне двадцати градусов.