Танкист-штрафник (с иллюстрациями) - Першанин Владимир Николаевич - Страница 109

Ко второму бронеколпаку наша «тридцатьчетверка» подъехала метров на тридцать. Я выстрелил в дверцу, пробил ее, а в нашу сторону вылетела из траншеи противотанковая кумулятивная граната. Я знал эти штуки. Сравнительно легкая, с деревянной рукояткой и лентой-стабилизатором, она летела массивной головкой вперед. При точном попадании прожигала броню не хуже снаряда. Граната не долетела до нас пяти шагов и взорвалась ярким огненным шаром. Рука со второй гранатой поднялась над краем траншеи и подломилась. Оба наших пулемета лупили в одну точку, выбив в бруствере целую канаву. Федотыч дал задний ход, и мы выпустили в траншею два фугасных снаряда, перемешав в груду все, что там находилось. Из бронеколпака выбивался дым, потом стали взрываться ручные гранаты и патроны.

Мы догоняли бежавших немцев пулеметными очередями, двоих раздавили. Человек шесть прыгнули в небольшой грузовик и на скорости исчезли в низине. Подъехали остальные машины батальона. Высоту обороняли не более полусотни немцев. Четыре пушки, танк, пулеметы. Они сумели сжечь две наши «тридцатьчетверки» и три подбить. В том числе разорвать гусеницу на танке Фогеля. Погибли человек тридцать из стрелкового батальона, экипажи двух танков и двенадцать десантников. Много было тяжелораненых. Пули крупнокалиберных пулеметов перемалывали кости, а ранение в грудь или живот означало верную смерть. Перевязки помогали плохо. Люди исходили кровью и умирали у нас на глазах. Чертова высотка далась нам дорого.

Мы отправили в медсанбат «студебеккер» с ранеными. Среди них был лихой командир роты десантников Никита, спасший меня в Штеповке. Его ранили очередью из автомата уже в конце боя. С незажившей ладонью и перебитой голенью, он жадно, как воду, пил ром из трофейной фляжки. Время от времени передавал ее мне.

– Все, Леха, бог троицу любит, – возбужденно говорил он. – Теперь меня надолго в госпиталь запакуют. Две пули в кость попали. Или ногу отхватят, или хромым останусь.

Я не утешал его. Неизвестно, что было хуже. Остаться без ноги или идти навстречу своей судьбе, которая в сорок третьем году оставляла людям слишком мало шансов выжить.

– Живи, Леха. Помощники у тебя молодцы. Этот немец, Фогель…

– Он не немец. Просто фамилия такая, – сказал я.

– Какая разница. Думающий мужик, ты к нему прислушивайся. Механик на танке опытный. И заряжающий Ленька, как собачонка преданный. С такими воевать можно.

Алкоголь пока заглушал боль, но лицо старшего лейтенанта покрывалось горячечным румянцем. Мы перенесли и посадили его в кабину. Прощай, Никита!

Комбат доложил о взятии высотки. Сказал, что кончаются боеприпасы и горючее. Нам приказали ждать и держать оборону. Рыть окопы не стали. Загнали танки в орудийные капониры, под деревья, сели перекусить и выпить. Выделили взвод похоронить погибших. Сидели группой, вместе с пехотным комбатом, его ротными и взводными командирами. Самолетов мы тоже не очень боялись. На запад прошли две группы наших бомбардировщиков в сопровождении истребителей. Немцам сейчас не до нас. Лейтенант, командир самоходки, держался в стороне. Его позвал капитан Успенский. Ветеран Халхин-Гола снова хорошо хлебнул, но уже на законных основаниях – обед и отдых. Наркомовские положены. А сто или триста граммов, кто считать будет? Налил в кружку лейтенанту, двинул ближе банку с паштетом.

– Выпил? Закусывай. То, что ты сегодня трусом себя показал, – очень плохо.

Успенский назидательно поднял палец, а лейтенант поперхнулся. Офицеры дружно засмеялись. Капитан стал объяснять всем, что первый бой всегда нагоняет страх. Выяснилось, что у лейтенанта бой не первый, и Успенский снова вспомнил Халхин-Гол.

– Японские офицеры, когда их в трусости обвиняли, харакири себе делали. Знаешь, как?

Лейтенант-самоходчик попытался встать и уйти, но капитан, крепко держа его за рукав, стал объяснять, как делается харакири.

– Нож себе в брюхо загоняли, чтобы позор смыть. Сначала поперек живота, а потом вверх. А дружок его за спиной стоит и мечом в нужный момент голову сносит. Чтобы самурай лишка не мучился, когда кишки вылезают.

– Хватит, Николай Фатеевич, – перебил его замполит. – Мало ли что самураи выдумают. Аппетит только портишь.

– Чтобы аппетит не пропал, надо еще по одной выпить. А ты, лейтенант, не бойся. Япошки брюхо себе режут, надеясь, что сразу в рай к голым гейшам попадут. А ты под трибунал в следующий раз ухнешь, если приказ не выполнишь. Насчет харакири не бери в голову. В Красной Армии такого не бывает. Тех, которые в бою мелко писают, товарищи перевоспитывают.

В хмельных глазах капитана Успенского играла отнюдь не пьяная усмешка. Лейтенанта он крепко отчитал и сам в бою действовал неплохо. В атаку шел впереди. Так закончился тот бой за безымянную высоту, где мы похоронили шестьдесят наших товарищей.

ГЛАВА 10

Наступление продолжалось. Мы вступали в бои, форсировали речки. В основном мелкие. Нас сопровождали саперы и в случае необходимости наводили переправы. По мере приближения к Днепру усилились налеты немецкой авиации. В тот период наши истребители прикрывали наступающие войска не так плотно. Думаю, что это было связано с широким масштабом наступления. Авиация прикрывает обычно наступающие дивизии, корпуса, а что для них один-два неполных танковых батальона да полдесятка грузовиков с пехотой!

Зато немцы не брезговали и такой «мелочью». Часто налетали новые истребители «фокке-вульф-190». Группами по четыре-пять самолетов. Они сбрасывали по нескольку стокилограммовых бомб и били довольно точно. Однако прямых попаданий случалось мало. Я запомнил, что бомбой разнесло одну из «тридцатьчетверок». Осталась воронка и искореженный корпус. Но бомбы зачастую ложились совсем рядом. Крупные осколки перебивали гусеницы, тяги, дырявили запасные баки. Тяжело приходилось «студебеккерам» с пехотой. «Фоккеры», зная, что мы идем без зенитного прикрытия, возникали внезапно, на высоте метров трехсот. Когда они вели обстрел из своих четырех пушек и нескольких пулеметов, землю вспахивало, словно мелким плугом. Сверкающая трассерами полоса, шириной метров пять, разламывала и поджигала грузовики. Если десантники не успевали среагировать, в горящем кузове оставалось несколько погибших.

Как правило, после такого налета мы останавливались на час-два. Всегда остро стояла проблема с ранеными. В основном это были бойцы, тяжелораненые осколками бомб, 20-миллиметровыми снарядами или пробитые несколькими пулями из скорострельных авиационных пулеметов. С ними находились фельдшер, санитары. Но пострадавшим людям требовалась хирургическая помощь. Что мог сделать фельдшер или медсестра, когда снаряд пробивал плечо или две-три пули прошивали насквозь тело?

Делали, что могли. Грузили раненых на уцелевшую машину и срочно высылали мотоцикл за медицинской помощью. Большинство хуторов и сел были сожжены. Но благодаря быстрому продвижению наших войск немцы не успевали сжечь все. Мы реквизировали лошадей и на деревенских телегах, устланных сеном, отправляли раненых в тыл. Обычно эти повозки сопровождали колхозники. Там, где мы вышибали немцев и не давали сжечь деревню или хутор, нас встречали со слезами радости. Обнимали, несли молоко, груши, яблоки.

– А хде ж сало з горилкой? – жмурился Федотыч, подделываясь под украинский говор.

– Немцы сожрали, – со смехом отвечали женщины, но выносили и сало, и самогон. Правда, немного. Фрицы при отступлении гребли все подчистую.

Приказ о полном уничтожении оставляемых деревень был настолько жестким, что «файер-команды» (проще – поджигатели) до последней минуты жгли дома и убегали, лишь когда мы приближались. Иногда им это не удавалось. Одна из таких машин, груженная бочками с керосином, пыталась вырваться у нас из-под носа. Немцы экономили бензин, использовали смесь керосина со спиртом, какими-то растворителями. Заплечные баллоны со шлангами и металлическими раструбами напоминали садовые опрыскиватели. Чтобы сберечь трофеи, машину расстреляли, целясь в шины.