Голливудские триллеры. Детективная трилогия - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 46

Даже Крамли куда-то запропал. Его нигде не было, сколько я ни высматривал.

В конце этих трех дней, измученный тщетными попытками дозвониться и несостоявшимися встречами с убийцами, выбитый из колеи похоронами, я возроптал на судьбу и выкинул такое, на что раньше никогда не решился бы.

Около десяти вечера я брел по пустому пирсу, сам не зная куда, пока не пришел в нужное место.

– Эй! – окликнул меня кто-то.

Я схватил с полки ружье и, даже не проверив, заряжено оно или нет, не посмотрев, не стоит ли кто рядом, начал палить. Бах, бах! И бах, бах! И еще бах, бах, бах! Я сделал шестнадцать выстрелов!

И услышал, как кто-то кричит.

Ни в одну из мишеней мне попасть не удалось. До этого я ни разу не держал в руках ружья. Я и сам не знал, во что целюсь, впрочем, нет – знал!

– Вот тебе, сукин ты сын! Получай, гад! Будешь знать, мерзавец!

Бах, бах и опять бах, бах!

Патроны кончились, но я продолжал жать на спусковой крючок. И вдруг понял, что стараюсь впустую. Кто-то отобрал у меня ружье. Оказалось, это Энни Оукли. Она таращилась на меня так, будто видела в первый раз.

– Вы понимаете, что творите? – спросила она.

– Не понимаю и понимать не хочу, идите вы все знаете куда? – Я оглянулся. – А почему у вас так поздно открыто?

– А что делать? Спать не могу, а заняться нечем. А с вами-то, мистер, что стряслось?

– Через неделю в этот час на всем нашем несчастном земном шаре никого в живых не останется.

– Неужели вы в это верите?

– Не верю, но похоже на то. Дайте мне еще ружье.

– Да вам уже и стрелять-то неохота.

– Охота! Но денег у меня нет, так что буду палить в долг, – заявил я.

Она долго всматривалась в меня. Потом протянула ружье и напутствовала:

– Ухлопай-ка их всех, ковбой. Задай им жару, чертяка!

Я выстрелил еще шестнадцать раз и случайно попал в две мишени, хотя даже не видел их – так у меня запотели очки.

– Ну что, хватит? – раздался позади спокойный голос Энни Оукли.

– Нет! – заорал я. Но потом сбавил тон: – Ладно, хватит. А чего это вы вышли из тира на дорожку?

– Да испугалась, как бы меня не подстрелили. Объявился тут, знаете, один маньяк, разрядил два ружья не целясь!

Мы посмотрели друг на друга, и я расхохотался.

Энни послушала, послушала, а потом спросила:

– Вы смеетесь или плачете?

– А вам как кажется? Мне надо что-то сделать. Немедленно. Скажите только – что?

Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом и начала убирать бегущих уток и пляшущих клоунов, гасить свет. Открыв дверь, ведущую во внутренние помещения, она встала на пороге, освещенная сзади, и проговорила:

– Если все еще хочется выстрелить, вот вам цель! – И ушла.

Только спустя полминуты до меня дошло, что она приглашает меня последовать за ней.

– И часто ты такое выкидываешь? – спросила меня Энни Оукли.

– Прости, пожалуйста, – извинился я.

Я лежал на одном краю ее кровати, она – на другом, покорно слушая мои излияния про Мехико-Сити и про Пег, про Пег и про Мехико-Сити, которые так далеко, что можно сойти с ума.

– А я всю жизнь, – вступила в разговор Энни Оукли, – сплю с парнями, которым со мной либо до смерти скучно, либо они рассказывают мне про других женщин, либо курят, либо, стоит мне выйти в ванную, садятся в свои машины и смываются. Знаешь, как меня зовут на самом деле? Лукреция Изабель Клариса Аннабелла Мария Моника Брауди. Это моя мамаша так меня нарекла. А я какое имечко выбрала? Энни Оукли. Вся беда, что я тупая. Мужчины через десять минут уже не знают, как от меня сбежать. Тупица. Прочту книгу, а через час уже ничего не помню! Ничего в башке не задерживается. Я чего-то разболталась, да?

– Немножечко, – ласково сказал я.

– Казалось бы, парни радоваться должны, что им Бог посылает дуру, но им со мной быстро становится невтерпеж. Все эти годы каждую ночь на том месте, где ты лежишь, лежит какой-нибудь охламон – каждую ночь другой. А эта чертова сирена в тумане знай воет! Тебя не доводит ее вой? В иную ночь, даже если рядом валяется какой-нибудь придурок, стоит этой сирене завыть, я до того завожусь! Такой себя одинокой чувствую! А он уже ключи от машины достает и на дверь поглядывает.

Зазвонил телефон. Энни схватила трубку, послушала, сказала:

– Черт возьми! – И передала трубку мне: – Тебя.

– Быть не может, – возразил я. – Никто не знает, что я здесь.

Но трубку взял.

– Что ты у этой делаешь? – спросила Констанция Раттиган.

– Да ничего. Как ты меня разыскала?

– Мне кто-то позвонил. Какой-то голос посоветовал проверить, нет ли тебя у нее? И трубку повесил.

– Господи! – Я похолодел.

– Быстро выбирайся из тира, – приказала Констанция. – Ты мне нужен. Твой подозрительный дружок нанес мне визит.

– Мой дружок?

Под тиром ревел океан, сотрясая комнату и кровать.

– Возникал внизу, на берегу, два вечера подряд. Приходи, надо его припугнуть, о господи!

– Констанция!

Трубка молчала, слышен был только шум прибоя под окнами Констанции Раттиган. Потом она проговорила странным, каким-то неживым голосом:

– Он и сейчас там.

– Не показывайся ему.

– Этот идиот стоит у самой воды. Там, где стоял прошлой ночью. Просто стоит и смотрит на окна, будто ждет меня. К тому же этот болван голый. Что он себе воображает? Что обезумевшая старуха выскочит из дому и оседлает его? Господи!

– Констанция, закрой окна и погаси свет.

– Нет, нет! Он пятится в море. Может, услышал мой голос. Может, думает, что я вызываю полицию.

– Вот и вызови ее!

– Исчез! – Констанция шумно вздохнула. – Приходи, малыш. Побыстрее!

Трубку она не повесила. Просто выпустила из рук и отошла. Мне было слышно, как стучат ее каблуки, будто кто-то печатает на машинке.

Я тоже не повесил трубку. Положил ее почему-то рядом с собой, будто это была пуповина, связывающая меня с Констанцией Раттиган. Пока я не повешу трубку, она не умрет. Я слышал, как ночной прилив подступает к концу ее телефонной линии.

– Все как с другими. Теперь и ты уходишь, – прозвучало рядом.

Я повернулся.

Энни Оукли сидела, завернувшись в простыни, как брошенный ламантин[142].

– Не вешай, пожалуйста, трубку! – попросил я.

А сам подумал: «Пока я не доберусь до конца линии и не спасу чью-то жизнь».

– Тупая я, – сказала Энни Оукли. – Потому и уходишь, что я дура.

Ох и страшно было мчаться ночным берегом к дому Констанции Раттиган! Мне все мерещилось, что навстречу несется отвратительный мертвец.

– Господи! – задыхался я. – Что же будет, если я наскочу на него!

– Ух! – завопил я.

И врезался в довольно плотную тень.

– Слава богу, это ты! – воскликнула тень.

– Нет, Констанция! – возразил я. – Слава богу, что это ты!

– Что тебя так разбирает? Что нашел смешного?

– Вот это! – Я похлопал по большим ярким подушкам, на которых возлежал. – За сегодняшнюю ночь я уже переменил две постели!

– Лопнуть можно со смеху! – отозвалась Констанция. – А как ты посмотришь, если я расквашу тебе нос?

– Констанция, ты же знаешь, моя девушка – Пег. Просто мне было тоскливо. Ты не звонила столько дней! А Энни всего-навсего позвала меня поболтать в постели. Я же не умею врать, все равно физиономия меня выдаст. Посмотри на меня!

Констанция посмотрела и расхохоталась:

– Господи, прямо яблочный пирог с пылу, с жару! Ладно уж. – Она откинулась на подушки. – Вот, наверно, я тебя сейчас напугала!

– Надо было подать голос еще издали.

– Ох, я так обрадовалась тебе, сынок! Прости, что не звонила. Раньше мне хватало пары часов, и я забывала о похоронах. А теперь который день не могу опомниться.

Она повернула выключатель. В комнате стало темней, заработал шестнадцатимиллиметровый проектор.