Черный дом - Кинг Стивен - Страница 53

Встает и спускается по ступенькам крыльца. Проходит мимо капота своего «доджа рама» цвета темного бургундского с установленной в кабине стереосистемой высшего класса; проходит мимо кормушки для птиц, которую они с Дейлом поставили на краю северного поля через месяц или два, как Джек переехал в этот лучший во вселенной дом. Он говорит себе, что это вещественные доказательства, ничего больше. Еще одна часть петли палача, которую Рыбак затянет на собственной шее. Он говорит себе, что присланный ему «подарок» надо воспринимать не как часть тела ребенка, не как часть тела маленькой Ирмы, а как «Вещественное доказательство А». Он чувствует, что от росы становятся мокрыми его голые щиколотки и брючины, знает, что долгая прогулка по мокрой траве безвозвратно испортит его туфли от «Гуччи», которые обошлись в пятьсот долларов. Что с того? Он достаточно богат, чтобы не обращать внимания на такие мелочи; будь у него такое желание, в его шкафах стояло бы столько же пар обуви, сколько у Имельды Маркос. Главное в том, что он спокоен. Кто-то прислал ему коробку из-под обуви с человеческой ногой внутри, под покровом ночи положил на крыльцо, но он спокоен. Это вещественное доказательство, ничего больше. А он? Он – копписмен. Вещественные доказательства – его хлеб и вода. Ему нужно только немного проветриться, очистить нос от запаха протухшей колбасы, который поднялся из коробки…

К горлу подкатывает тошнота, он ускоряет шаг. Рассудок чувствует нарастание напряжения («Мой спокойный рассудок», – говорит он себе). Что-то готовится сломаться… или измениться… или измениться в обратную сторону.

Он уже бежит, наращивая расстояние от обглоданной и окровавленной кроссовки, лежащей на крыльце его идеального дома, от собственного ужаса. Но чувство нарастающего напряжения, приближения критического момента остается с ним. Перед мысленным взором начинают возникать лица, каждое в сопровождении саундтрека. Лица и голоса, которые он игнорировал двадцать, а то и больше лет. Раньше, если возникали эти лица или звучали эти голоса, он убеждал себя, что все это ложь, просто когда-то давно он был маленьким мальчиком, который подхватил невроз матери, как простуду, и выдумал сказочку, захватывающую сказочку, главным героем которой стал спасающий любимого мамика Джек. В действительности ничего этого не было, и к шестнадцати годам он все забыл. Но тогда он был спокоен. Так же, как спокоен сейчас, сломя голову несясь по северному полю, оставляя за собой темный след и облачка перепуганных бабочек, но проделывая все это в абсолютном спокойствии.

Узкое лицо, узкие глаза под сдвинутой набок белой бумажной шапкой: «Если сможешь прикатывать мне бочонок с пивом, когда он мне понадобится, работа твоя». Смоуки Апдайк из Оутли, штат Нью-Йорк, где люди пили пиво, а потом ели стаканы. Оутли, где что-то водилось в тоннеле неподалеку от городка и где Смоуки держал его в плену. Пока…

Пронзительный взгляд, фальшивая улыбка, ослепительно-белый костюм: «Я встречал тебя раньше, Джек… где? Скажи мне. Исповедуйся». Гарденер, проповедник из Индианы, которого также звали Осмонд. Осмонд – в каком-то другом мире.

Широкое волосатое лицо и испуганные глаза мальчика, который не был мальчиком: «Это плохое место, Джеки, Волк знает». И точно, место оказалось очень плохим. Они запихнули его в ящик, запихнули Волка в ящик, а потом убили его. Волк умер от болезни, название которой – Америка.

– Волк! – кричит бегущий по полю человек. – Волк, Господи, мне так жаль!

Лица и голоса, все эти лица и голоса, возникающие перед глазами, звучащие в ушах, требующие, чтобы их видели и слышали, наполняют его ощущением приближающегося кризиса, все его защитные укрепления грозят не выдержать напора, как волнорез не выдерживает напора приливной волны, скрываясь под ней.

Тошнота вновь подкатывает к горлу, во рту вкус крепкого вина. Вновь Нью-Хэмпшир, вновь парк развлечений. Вновь он и Спиди стоят у карусели, рядом с застывшими лошадками («У всех лошадок есть имена, ты это знаешь, Джек?»), Спиди держит в руке бутылку вина и говорит, что это волшебный сок, один глоток, и ты уже там, ты перепрыгнул…

– Нет! – кричит Джек, зная, что уже поздно. – Я не хочу туда!

Мир сдвигается, и он уже стоит на четвереньках в густой траве, с закрытыми глазами. Ему нет нужды открывать их: более насыщенные, сильные запахи, которые он чувствует носом, рассказывают обо всем, что ему хочется знать. Запахи и осознание, что он пришел домой после долгих лет, в течение которых только и делал, что стремился предотвратить (во всяком случае, максимально отдалить) этот момент.

Это Джек Сойер, дамы и господа, стоит на четвереньках на просторном поле сочной травы, под утренним небом, не знающим смога. Он плачет. Он понимает, что произошло, и он плачет. Его сердце разрывается от страха и радости.

Двадцати лет, за которые Джек Сойер превратился из мальчика в мужчину, как не бывало, и он вновь наконец-то в Долинах.

Голос давнего друга Ричарда, иной раз его называли Рациональный Ричард, спасает Джека. Теперешнего Ричарда, возглавляющего собственную юридическую фирму («Слоут и партнеры, лтд.»), а не Ричарда, каким тот был, когда Джек знал его лучше всего, на Сибрук-Айленде, в Южной Каролине, тараторящего без умолку, быстроногого, с копной волос, худого, как утренняя тень. Нынешний Ричард, специалист по корпоративному праву, сильно раздался в талии и пробежкам предпочитает удобное кресло. Опять же, он придавил свое воображение (которое на Сибрук-Айленде просто не знало удержу), как жужжащую на оконном стекле муху. Джек иногда думал, что с годами Ричард Слоут больше терял, чем находил, но кое-что прибавилось (возможно, из-за юридической школы): напыщенные, глуповатые интонации, особенно раздражающие в разговоре по телефону. Теперь они стали звуковой визитной карточкой Ричарда. Интонации эти слышны с первой фразы и до последнего слова.

Стоя на четвереньках среди зеленого моря, которое в другой реальности является его собственным северным полем, вдыхая новые запахи, которые он так хорошо помнит и о которых, сам того не осознавая, мечтал, Джек слышит голос Ричарда, раздающийся в его голове. Какое облегчение приносят эти слова! Он знает, что его подсознание всего лишь имитирует голос Ричарда, но все равно приятно. Будь Ричард здесь, думает Джек, он бы обнял давнего друга и сказал: «Говори без остановки, Ричи-бой. Что хочешь, только говори».

Рациональный Ричард говорит: «Ты понимаешь, что все это тебе снится, Джек, не так ли? Все это чушь… Стресс, который ты испытал, открыв эту посылку, двух мнений быть не может… Чушь… Без сомнения, ты потерял сознание, что, в свою очередь… привело к сну, который ты сейчас видишь».

По-прежнему на четвереньках, с закрытыми глазами, с волосами, упавшими на лоб, Джек отвечает: «Другими словами, это, как мы говорили…»

«Правильно! Мы это называли… ха-ха… «Сибрук-айлендской галиматьей». Но Сибрук-Айленд в далеком прошлом, Джек, вот я и предлагаю тебе открыть глаза, подняться и напомнить себе, что ты должен сам лично увидеть, есть ли вокруг что-то неординарное… Чушь!.. Нет и в помине».

– Вроде бы нет, – бормочет Джек. Встает, открывает глаза.

Он с самого первого взгляда видит, что есть, но держит в голове самодовольный (я выгляжу на тридцать пять, но на самом деле мне шестьдесят) голос, прикрываясь им, как щитом. Так он может поддерживать равновесие, балансируя между реальным миром и, возможно, потерей рассудка.

Над его головой – бесконечно глубокое, невероятно чистое темно-синее небо; в этом мире Банни Ботчер не косил траву. Более того, в той стороне, откуда он пришел, нет никакого дома, только живописный старый амбар и стоящая рядом с ним ветряная мельница.

«А где летающие люди?» – думает Джек, оглядывая небо, потом мотает головой. Нет тут летающих людей, нет двухголовых попугаев, нет вервольфов. Все это сибрук-айлендская галиматья, невроз, который он подцепил от матери и которым на какое-то время даже заразил Ричарда. Это просто… чушь… белиберда.