Боевая тревога - Хомченко Василь Федорович - Страница 9

– Тушенка! Гороховый концентрат! Печенье! – вскрикивала Вера и поднимала над головой то пачку, то банку.

Все приблизились к Вере и Ниточкину, разглядывали находку.

– Это припасы того самого, – заключил Ниточкин.

– А рацию не нашли? – спросил кто-то,

– Нет, – разочарованно вздохнул Ниточкин.

Вера подбросила вверх банку и сказала:

– Тушеночка. Вкусная.

Она так аппетитно произнесла последнее слово, что и я и все почувствовали, как засосало под ложечкой. Время обеда уже прошло.

– Очень кстати, – обрадовался я. – Сейчас мы пообедаем.

Я развязал свой рюкзак, достал оттуда рыбачий котелок, несколько алюминиевых матросских мисок, ложки, пачку сухарей и распорядился собрать хворост и развести костер. Сам тоже вылез из пещеры и начал обдирать с полузасыпанной березы кору на растопку. Вскоре на расчищенном от снега плоском камне запылал костер. Натопили в котелке снега, когда вода вскипела, всыпали туда гороховый концентрат, выложили из двух банок свиную тушенку…

Приближался вечер. Малиновый круг солнца точно сплющился, влезая в белое крыло облака, застывшее птицей над самой тундрой. Снег уже не искрился тем звонким серебряным светом, как до этого, а розовел мягко, будто его осветили фонарями с красными стеклами. Стояла такая тишина, что дымок от костра тянулся, ни разу не качнувшись.

Мы пошли к морю. Оно было от нас уже недалеко. Мы слышали сирены кораблей и музыку корабельных динамиков.

Темнело быстро. Солнце спряталось в снег, но тут же из-за дальней сопки выползла луна, полная, серебристо-пятнистая, будто живая, казалось, восседает она, важная, величественная, и наблюдает за нами, землянами. Лунный свет, отражаясь на белом снежном покрове, делал вечер матово-светлым. Чуть-чуть примораживало. Чистый, неподвижный воздух волнующе-радостно взбадривал, глубоко проникая в наши груди.

Подойдя к морю, мы остановились. Оно дышало тихонько, скрытно, точно засыпало. Всплески его мягко хлюпали о камни, а вода, сползая с них, горела расплавленным серебром.

У берега единственная лыжня, по которой мы шли весь день, потерялась. Тут побывали сотни горожан, проложили две хорошо утоптанные лыжни. Но я заметил, что мои пионеры нисколько не огорчились. Никто из них не порывался искать потерянный след. Даже Ниточкин. Прищуривая то один, то другой глаз, он целился лыжной палкой в полную луну. Спокойно стояла Вера. После многокилометровой прогулки все устали.

Я сказал, чтобы шли дальше.

В этот момент на снегу затрепетали и заскользили красноватые круги. Я вначале подумал, что откуда-то провели прожектором. Но свет шел с неба, где рождалось северное сияние.

Над тундрой и морем нависла широкая трепетная полоса света, с розовыми и зелеными мигающими черточками. Черточки эти как бы раскалялись, наливались яркостью, потом вспыхивали, увеличивались в размерах и сливались своими разноцветными краями. Спустя некоторое время по всему небу полыхало и сверкало всеми цветами радуги удивительное зарево. Оно ни на секунду не оставалось в покое – трепетало, дрожало, смещалось в стороны, закручивалось из конца в конец спиралью, а в середине зарева кипели и бурлили световые красно-синие вихри. Вся эта подвижная мешанина красок, на несколько мгновений сосредоточившись в северной части неба, тут же перекатывалась в самый его зенит, а оттуда постепенно стекала на юг…

Вдруг буйство света и красок приутихло, небо становилось спокойным, и я подумал, что сияние уже кончается, как снова все замигало. Широкая полоса раскололась пополам, потом каждая еще пополам… Шесть, восемь муаровых лент с поперечными рубиновыми черточками затрепыхались на небе. Множество огненных стрел – красных, зеленых, синих, желтых – начало отскакивать от этих лент в стороны и вонзаться в промерзлое до твердости полярное небо, сгорать, а вслед за ними вылетали, будто пущенные невидимыми лучниками, новые стрелы… Отсветы всех цветов и оттенков, какие только существуют на свете, трепетали и на снегу. Казалось, что оттуда, из космического холода, сорвалась радуга и разбилась, рассыпав на землю свои осколки…

Сияние давно окончилось, а я, точно очарованный, все смотрел на небо. Подняв головы, стояли и мои пионеры. Молча мы направились в город. По дороге я признался, что северное сияние увидел впервые. Вера сказала, что она уже видела это чудо в прошлом году. Большинство же пионеров, в том числе и Ниточкин, ни разу не были свидетелями этой оргии света и красок.

«Вот и хорошо, – радовался я. – Поход им, стало быть, запомнится».

В городе, когда все уже разошлись по домам, ко мне приблизился Ниточкин и молча, чтобы никто не заметил, отдал мне найденный в тундре шарф.

– Возьмите свой, а мой отдайте, – сказал он и потряс на прощание руку. – Спасибо вам, Александр Степанович, за северное сияние и за… обед. За все спасибо.

Мы обменялись шарфами, и Ниточкин повернул в свой двор. Вера проводила меня в гостиницу. В вестибюле я спросил ее:

– Ну как, поход понравился отряду?

– Конечно, – засмеялась она. – Здорово, Александр Степанович, вы с этим шпионом придумали.

Я понял, что и Вера обо всем догадалась.

– У нас была цель и тайна. Она и вела всех.

– Ниточкин вас разоблачил в пещере. Пачки были завернуты в газету, на которой фамилия ваша написана…

– Ну? – удивился я.

– Но никому не сказал. Когда ж это вы нам трассу проложили?

– В субботу вечером.

– И шарф потеряли. Пленку и обрывки газеты раз бросали, запас в пещере оставили… – Вера, откинув назад голову, засмеялась.

– Вера, значит, вожатым могу быть?

– Можете. Придумайте еще что-нибудь интересное, с тайной.

– Вместе придумаем.

Мы попрощались. Я пришел в свою комнату, поужинал и сразу лег спать. Долго не мог уснуть. Стояли перед глазами небо в многоцветном зареве, огненные стрелы, пущенные невидимыми лучниками, и трепет радуги на вечернем снегу.

БОЕВАЯ ТРЕВОГА

Февраль стоял сырой, с частыми оттепелями, дули западные нехолодные ветры, снег сыпал чуть ли не каждую ночь, но долго не залеживался. Его тут же начинали соскребать с асфальта, грузить на автомашины и вывозить за город. А тот, что оставался в городе, превращался под ногами людей и колесами машин в грязное месиво и стекал водой. Городской зиме, чтобы быть зимой, не хватало какого-нибудь градуса или даже полградуса холода. Не держался снег долго и на деревьях, осыпался, как песок, потому что земля под деревьями дрожит от машин и трамваев. И воздух в городе был не прозрачным, как в поле, пахло дымом.

Однажды вечером Володя сказал отцу:

– У тебя завтра выходной. Давай поедем на дачу.

– А зачем?

– Там зима, снег.

– Тогда и Верочку надо взять, – сказал отец. – И ее возьмем. Ночью под луной на лыжах походим, – стал мечтать Володя. – Картошки наварим и с рыжиками солеными…

Они долго и весело говорили о предстоящей поездке, будто собирались не в Зеленое за двадцать километров, а куда-нибудь, скажем, в Антарктиду к пингвинам в гости. Радовались тому, что ждет их за городом: ослепительно белым просторам, испещренным птичьими и звериными следами, деревьям, окутанным белой вуалью. Там снег и лес пахнут яблоками и разрезанным арбузом. Отец уверял, что это так… В тот же вечер они сложили все необходимое в мешки, просмолили лыжи свои и Верочкины.

Следующий день выдался солнечный, с небольшим морозцем. Сразу же после обеда они втроем направились в дорогу. До Зеленого ехали на электричке, а потом шли на лыжах километра четыре. Лыжня бежала лесом, была легкая, скользкая, хорошо накатанная, полосы ее блестели, точно стальные. Ветви елей и берез склонились от снега, порой снег сползал с деревьев, и мелкие хлопья сыпались на лыжню. Один пушистый ком шмякнулся прямо на голову Верочки, и девочка, красная, как снегирек – красные на ней шапочка, шарфик, варежки, курточка, – радостно засмеялась.

Проходя мимо горки, вытоптанной и укатанной до ледяной твердости – видно, там побывала половина лыжников города, – они с отлогой стороны взобрались на нее и все по очереди съехали. Верочка и Володя не упали, а отец уже в самом низу, опасаясь врезаться в куст, упал.