Бродяги Севера (сборник) - Кервуд Джеймс Оливер - Страница 113

Идя на лыжах по направлению к Лакбэну, Буш Мак-Таггарт услышал этот вой и вздрогнул.

В воздухе сгустился дым, дошел до обоняния Бари, и он тотчас же отправился к избушке. Но когда он подошел к ней, то от нее уже не осталось ничего. Там, где она находилась, лежали только груды раскаленных углей и золы. Долго Бари просидел около пожарища, все еще ожидая и прислушиваясь. Теперь уж он не обращал внимания на боль от контузии, которую причинила ему пуля, так как все его чувства теперь подвергались новому испытанию, новой перемене, такой же странной и нереальной, как и их борьба против призрака смерти, вдруг слетевшего на эту несчастную избушку. В какой-нибудь час времени весь мир вдруг принял для Бари новые формы. Так еще недавно Нипиза сидела в избушке перед своим зеркальцем, смеялась и разговаривала с Бари, в то время как он с безграничным удовольствием лежал на полу. А теперь вдруг не стало ни хижины, ни Нипизы, ни Пьеро. И он долго старался это понять.

Прошло некоторое время, прежде чем он выполз из своего наблюдательного пункта под кустом можжевельника, и теперь уже во всех его движениях стала замечаться все более и более возраставшая подозрительность. Он не подходил близко к дымившимся остаткам избушки, а стал описывать вокруг пожарища большие круги. Это привело его к вековой сосне. Он остановился здесь и целую минуту внюхивался в запах свежей могилы, доносившийся до него из-под белой пелены снега. Низко прижавшись к земле и заложив уши назад, он побрел далее и наткнулся на собачник. Он оказался открытым, и все собаки из него разбежались. Это тоже было делом рук Мак-Таггарта. Бари опять сел на задние лапы и громко и тоскливо завыл. На этот раз он выл уже по Пьеро. В вое его слышалась уже другая нота, чем тогда, когда он выл у речки. В нем было что-то положительное. Уверенность. Там, у реки, он еще сомневался, все еще надеялся, в его вое было что-то человеческое, что так испугало Мак-Таггарта, когда он уходил на лыжах в Лакбэн. Но теперь Бари уже знал, кто лежал в этой свежевыкопанной могиле. Покрышка в три фута толщиной не могла скрыть от него тайны. Там была смерть, окончательная, недвусмысленная. Что же касается Нипизы, то он все еще надеялся и искал.

До полудня он не уходил далеко от хижины, но всего только один раз осмелился приблизиться к пожарищу и обнюхать груду все еще дымившихся на снегу обгорелых бревен. Опять и опять ходил он вокруг расчистки, среди которой стояла хижина, и все время старался держаться кустарников и лесной опушки, нюхал воздух и прислушивался. Два раза сбегал к обрыву над речкой. Перед вечером он ощутил в себе какой-то странный импульс, который вдруг погнал его в лес. Он теперь уже не бежал открыто: подозрительность, осторожность и боязнь вновь пробудили в нем все инстинкты волка. Заложив уши назад, чуть не к самому затылку, опустив хвост так, что он стал волочиться по снегу, и изогнув спину чисто по-волчьи, он был теперь положительно неотличим от теней сосен и можжевельников. Он шел наверняка, прямо, точно по нитке, протянутой через лес, и еще в сумерки добрался до того места, где Нипиза когда-то сбросила Мак-Таггарта с кручи в омут. На месте того шалаша из ветвей можжевельника теперь стояло нечто вроде юрты, сделанное из березовой коры и не пропускавшее в себя воду. Это помог устроить Нипизе ее отец Пьеро еще истекшим летом. Бари вошел в него, поднял голову и в ожидании чего-то низко завыл.

Ответа не последовало. В юрте было холодно и темно. Он отлично разглядел два одеяла, которые находились там всегда, несколько ящиков, в которых Нипиза хранила свои запасы, и печечку, которую соорудил сам Пьеро из листов железа и старой жести. Но Нипизы там не оказалось. Не было ее и около юрты. На снегу не видно было ничьих следов, кроме оставленного его же собственным хвостом.

Было уже темно, когда Бари возвратился опять к пожарищу. Всю ночь он продержался около покинутого собачника, и все это время не переставая падал снег, так что к утру Бари уже погрузился в него по самые плечи.

Но с рассветом небо прояснилось. Взошло солнце, и кругом стало так ярко, что трудно было смотреть. С его появлением к Бари возвратились новые надежды и ожидания. Еще более, чем вчера, он старался понять, и это ему никак не удавалось. Ну разумеется, Нипиза скоро должна вернуться! Он услышит ее голос. Вот сию минуту она неожиданно должна появиться из леса! Сейчас до него долетит какой-нибудь сигнал о ней. Во всяком случае, что-нибудь, не одно, так другое, а должно сейчас случиться!

При малейшем звуке он вздрагивал и быстро останавливался и внюхивался в каждое дуновение ветерка. Все время он был на ногах. Вся местность вокруг сгоревшей избушки была сплошь покрыта его следами; они тянулись от собачника до самой вековой сосны и были настолько многочисленны, что казалось, будто там на целые полмили вокруг и вплоть до кручи над рекой бродила целая стая волков.

В полдень им овладел опять второй непобедимый импульс. Это были не рассудок и не инстинкт. Это была борьба между ними обоими: ум дикого животного старался осилить тайну непостижимого, постигнуть то, чего нельзя было увидеть глазами и услышать ушами. Нипиза не могла быть в хижине, потому что теперь не существовало и самой хижины. Не было ее и в юрте. Он не нашел ее и на круче. А уж с Пьеро в могиле она и подавно не лежала…

Ага! Она, вероятно, ушла далеко осматривать расставленные ловушки и силки!..

И он побежал туда, держась на северо-запад.

Глава XXIII

Зима, полная ожиданий

Ни один человек не может так ясно чуять дыхание смерти, как это делает северная собака. Иногда предчувствие ее приходит к ней вместе с ветром. Тысячи хозяев дальнего севера могут поклясться вам, что их собаки предостерегли их от смерти или уведомили их о смерти за целые часы раньше, чем она пришла, и многие из этих тысяч знают по опыту, что их упряжки всякий раз упорно останавливались и не хотели бежать дальше, если в полумиле от них вдруг оказывался где-нибудь в палатке или в шалаше непогребенный покойник.

Вчера Бари ощутил своим обонянием смерть и без малейшего участия своего рассудка уже знал, что покойником был Пьеро. Как он узнал об этом и почему именно принял это как уже свершившийся факт, это составляет тайну, над которой еще поработают в будущем те, кто не допускает в животном ничего другого, кроме инстинкта. Совершенно не зная, что такое смерть, Бари отлично понимал, что Пьеро был мертв. Во всяком случае, он был совершенно убежден в том, что больше уже никогда не увидит Пьеро, никогда не услышит его голоса и скрипа снега под его лыжами, а потому и не старался вовсе его отыскивать. Пьеро ушел навсегда. Но чтобы умерла Нипиза, этого он никак не мог усвоить. Он испытывал безграничное беспокойство: то, что доходило до него из глубин реки, заставляло его дрожать от страха и недоумения; он чувствовал, что здесь должно было иметь место что-то странное, что-то необъяснимое, и если вдруг он завыл тогда, стоя на краю кручи над рекой, то, во всяком случае, не о Нипизе, а оттого, что вдруг почуял смерть Пьеро. Ибо он был уверен, что Нипиза еще жива, и эта уверенность была еще так в нем велика, что он побежал отыскивать ее у расставленных ловушек, как накануне искал ее в юрте из березовой коры.

Он не ел еще со вчерашнего утра, когда его покормила Нипиза; чтобы удовлетворить голод, нужно было приняться за охоту, а он слишком был занят поисками Нипизы. Он мог бы проголодать еще сколько угодно, но на третий миле от избушки вдруг набрел на капкан, в котором оказался пойманный белый кролик. Кролик еще был жив, и он загрыз его и съел целиком. До самых сумерек он перебегал от одной ловушки к другой. В одной из них оказалась рысь, в другой – енот. Под белым покровом снега он ощутил запах лисицы, околевшей от яда Пьеро. Но рысь и енот были еще живы, и когда хотели броситься на Бари, то сковывавшие их цепи ловушек звонко и неприятно зазвенели. Но Бари не обратил на них никакого внимания: он был занят совсем другим. Он торопился, и, по мере того как потухал день, в нем все более и более усиливалось беспокойство: до сих пор он еще не обнаружил ни малейшего следа Нипизы.