Бродяги Севера (сборник) - Кервуд Джеймс Оливер - Страница 104

– Ах, Бари! – воскликнула она. – Что, если бы и ты мог сбросить свою шкуру так же легко, как я сбросила с себя одежду!

Она глубоко вздохнула, и глаза ее засветились от внезапно нахлынувшего на нее вдохновения. Брови ее приподнялись, и на губах появилось плутовское выражение. Она наклонилась к Бари еще ближе и прошептала:

– Теперь там глубоко и… так приятно! Знаешь что, Бари? Пойдем сейчас купаться!

Она тихонько подозвала его, сунула ноги в мокрые мокасины, и они отправились в лес к ручью. Теперь он был глубок и широк от дождя, раза в три больше, чем до бури. Она слышала, как он шумел и клокотал.

В его рябившей поверхности отражались звезды. Она немного постояла на камне, нависшем футов на шесть над водой, затем собрала волосы в узел и бросилась, как тонкая белая стрела, в воду. Бари видел, как она летела. Он слышал, как ее тело ударилось об воду. Целых полчаса он лежал на камне на животе, у самого его края, и наблюдал за ней. То она плавно проплывала как раз под ним, а то быстро, как выдра, которую он уже видел не раз, разрезала поверхность воды и затем, неожиданно нырнув, скрывалась. В такие минуты сердце у Бари замирало, и ему казалось, что она уже не вернется назад. Однажды она так долго пробыла под водой, что он даже стал скулить. Он отлично понимал, что она не выдра и не бобер, и потому легко вздохнул, когда она вышла наконец из воды совсем.

Так прошла их первая ночь: буря, прохлада, глубокая речка, громадный костер и позже, когда высохли одежда и одеяло Нипизы, крепкий сон. Рано утром они вернулись в хижину. Это было очень осторожное приближение. Но из трубы дым не шел, и дверь оказалась запертой.

Пьеро и Буш Мак-Таггарт ушли.

Глава XVI

Нипиза проявляет характер

Было начало августа, когда Пьеро возвратился из Лакбэна, и до дня рождения Нипизы оставалось всего только три дня. Ей должно было исполниться семнадцать лет. Он принес ей с собою много подарков, а именно: ленточки для волос, настоящие городские башмаки и, самое главное, чудесную красную материю на платье. За те три зимы, которые Нипиза провела в школе у двух почтенных англичанок при английской миссии в Нельсон-Хаузе, эти дамы научили ее многому. Они выучили ее читать и писать, преподали ей кой-какие сведения по домашней медицине, а главное – научили ее шить; часто Нипиза испытывала искушение одеваться так же, как и они. Поэтому она сама проработала над платьем целых трое суток и в самый день своего рождения предстала перед своим отцом в таком виде, что он даже ахнул. Она сделала себе прическу точь-в-точь такую же, какую носила Джоанн, младшая англичанка, причем воткнула себе в волосы еще и ярко-красный живой цветок. Под этой прической ярко светились глаза, пламенели щеки и губы, а затем шло это знаменитое красное платье, плотно облегавшее всю ее красивую фигуру и сшитое по той моде, какая была два года тому назад в Нельсон-Хаузе. Ниже платья, далеко не доходившего до пола, виднелись настоящие чулки, а еще ниже – изумительные ботинки на высоких французских каблуках! Она представляла собою девушку, перед которой должны были бы с замиранием сердца склонить свои головы все лесные духи. Не произнося ни слова, а только улыбаясь, Пьеро вертел ее во все стороны; но когда она вышла от него в сопровождении Бари, неловко ступая в немного тесных башмаках, улыбка сошла с его лица, и оно по-прежнему стало холодным.

– Мой бог! – прошептал он по-французски, и пришедшая ему в голову мысль заставила больно сжаться его сердце. – Она не в мать! Нет, нет, в ней совершенно нет ни капельки материнской крови. Она – чистокровная француженка!

Пьеро был очень озабочен. За эти три дня, пока Нипиза шила себе платье, она была слишком возбуждена, чтобы заметить в нем эту перемену, и Пьеро несколько раз пытался оторвать ее от шитья. Он отсутствовал целых десять дней и принес Нипизе из Лакбэна радостную новость о том, что Мак-Таггарт заболел очень серьезно, что у него действительно заражение крови, и Нипиза от радости весело захлопала в ладоши. Но он знал, что фактор все-таки поправится и все-таки опять явится к ним сюда к Серому омуту. А это будет очень скоро…

Всякий раз, как это приходило ему на ум, лицо его принимало серьезное выражение и глаза вспыхивали. Он вспомнил об этом и в день ее рождения, когда в его ушах звучал ее радостный смех. Боже! Несмотря на свои семнадцать лет, она все еще была малым ребенком! Она даже и не подозревала того ужаса, который ее ожидал. И боязнь разбудить ее от этого прекрасного детства мешала ему рассказать ей всю правду так, чтобы она поняла все и целиком. Нет, этого не могло бы быть никогда! Его душа была преисполнена к ней великой нежной любви. Он – Пьеро Дюкэн – не позволит себе этого никогда. Пусть она смеется, поет и играет и пусть даже и не подозревает о тех мрачных предзнаменованиях, которые испортили бы ей жизнь.

В этот день с юга прибыл губернский таксатор Мак-Дональд. Он был сед и сгорблен, громко и весело смеялся и представлял собою доброго, чистосердечного старика. Он прогостил у Пьеро два дня. Он рассказал Нипизе о своих дочерях и о доме, об их матери, которую он очень любил, и перед тем как отправиться далее на землемерные работы по дремучим лесам и болотам, он снял с Нипизы фотографический портрет; он снял ее такою, какою она была в день своего рождения: с высокой прической, в новом красном платье и ботинках на высоких французских каблуках. Негативы он взял с собой, пообещав Нипизе, что как-нибудь при случае пришлет ей с них отпечатки.

Так судьба в своих странных и, по-видимому, совершенно невинных забавах создает события, которые впоследствии превращаются в трагедии.

Несколько недель после этого протекли в хижине у Серого омута вполне тихо и мирно. Это было счастливое время для Бари. Сначала он подозрительно относился к Пьеро, затем стал его только терпеть и, наконец, стал считать его необходимым придатком к хижине и к Нипизе. За Нипизой же он следовал как тень. Пьеро с большим удовлетворением заметил в нем эту привязанность к ней и оценил ее.

«Что, если бы, – подумал он, – месяца через два эта собака смогла бы броситься на фактора и перегрызть ему горло!»

В сентябре, когда Бари исполнилось полгода, он был уже такого роста, как и Серая Волчица, могучий, длиннозубый, широкогрудый, с такими челюстями, что мог бы перегрызть не только кость, но и целое полено. Нипиза не могла сделать ни одного движения, чтобы он тотчас же не принял в нем участия. Они вместе плавали в пруду. В первое время Бари очень беспокоился, когда она стремглав бросалась в воду с того самого места, откуда она спихнула и Мак-Таггарта, но к концу месяца вместе с нею спрыгивал уже и он, пролетая в воздухе чуть не целых двадцать футов. В конце августа он впервые познакомился с представителями своей породы, если не считать Казана и Серой Волчицы. На все лето Пьеро отвозил своих собак на небольшой остров посреди лесного озера, чтобы они могли там бегать на свободе, и два раза в неделю, за целых три мили от хижины, возил им туда рыбу, которую ловил сетью. В одну из таких прогулок Нипиза сопровождала своего отца, захватив с собою и Бари. Пьеро нарочно взял с собою ременную плеть, предполагая, что будет драка. Но ничего подобного не произошло. Бари тотчас же присоединился к стае и стал вместе с нею есть рыбу. Это очень понравилось Пьеро.

– Из него выйдет отличная ездовая собака, – сказал он с одобрением. – Хорошо бы его, Нипиза, оставить здесь с собаками хоть на недельку.

Нипиза с сожалением согласилась. Пока еще собаки были заняты едой, они незаметно отправились домой. Их лодка так тихо отплыла от берега, что Бари даже и не заметил, как они его провели. Тотчас же он бросился в воду и поплыл за ними, и Нипиза помогла ему потом взобраться в лодку.

В начале сентября проходивший мимо индеец сообщил Пьеро кое-что о Буше Мак-Таггарте. Фактор был очень болен. Он чуть не умер от заражения крови, но теперь уже чувствует себя хорошо. Эта новость очень огорчила Пьеро, но о том, что было у него на уме, он ни одним словом не обмолвился с Нипизой. А она уже совершенно позабыла о факторе из Лакбэна и наслаждалась дикой красотою северного бабьего лета. Она отправлялась на далекие прогулки с Пьеро, помогая ему расставлять на зиму силки для зверей, и в этих прогулках ее неизменно сопровождал и Бари. В свободные часы она приучала его к запряжке. Понадобились целые дни, пока Бари научился безропотно таскать за собой на ремне деревяшку и в то же время не кусать ее и не ворчать. Тогда она прикрепила к нему ремень еще и с другой стороны и заставила его таскать за собою уже две деревяшки. Так, мало-помалу, она приучила его к санной упряжи, пока наконец недели через две он не стал выбиваться из сил, чтобы стащить с места все, что только ей было угодно. Тогда Пьеро привел с собой с острова двух собак, и Бари стали запрягать вместе с ними, и он помогал им возить по лугу пустую тележку. Нипиза была в восхищении. А когда выпал первый снег, то она захлопала в ладоши и крикнула Пьеро: