Белая западинка. Судьба степного орла - Колесников Гавриил Семенович - Страница 27

— Она отелилась? — спросила Наташа, все ещё не веря случившемуся.

Прохор рассмеялся:

— У нас прибавление семейства, дочка! А ты боялась — умрёт.

Первой заботой Наташи было, как назвать телят? Решили, что телёнок будет Толькой, а телочка Тонькой. Имена, видно, понравились лосятам. Очень скоро научились они отзываться на них и бежали к девочке пососать её вкусные пальцы.

Наташа потеряла всякий покой. Она поднималась вместе с отцом задолго до солнца и бежала к просыпающемуся стаду. Первой просыпалась лосиха. Она расставляла длинные ноги и несколько раз сильно встряхивала головой, как бы сбрасывая ночную дрёму. Толька и Тонька, стараясь повторять все движения матери, смешно качали головами.

— Утренняя физзарядка, — смеялся Прохор. — Давай, дочка, и мы с тобой начнём под транзистор. А то перед Серенькой совестно.

Лосята росли быстро. Толька становился брыкливым, проказливым телёнком. Ему мало было одной матери. Он все норовил сунуть губатую мордочку под брюхо какой?нибудь бурёнки и попробовать ещё коровьего молока. Коровы не обижались, но слегка поталкивали проказника рогами. Толька, задрав хвост, бежал по степи, гоняясь за бабочками и воробьями. А Тонька росла смирной, степенной тёлочкой. Она все больше жалась к матери и, наверное, удивлялась, что братец её такой неугомонный.

Прохор посмеивался в свои пушистые усы:

— Вот ведь, Тонька у нас девица воспитанная. А Толька — парень, Озорник!

В последнее время Серенькая повадилась уходить от стада в лесную полосу. Наташа тревожилась за неё и все допытывалась у отца:

— Зачем она в лес убегает? Ей с нами скучно?

— С нами ей хорошо, — говорил Прохор. — Ты смотри, как Толька растолстел. Здоровенный бычок! А Тонька худенькая. Братец у матери все молоко забирает, а ей и Тоньку жалко. Вот она и старается на своём лосином лесном корме побольше молочка нагулять, чтобы обоим хватало. Она же мать!

Толька и Тонька все старались улизнуть вместе с матерью в лес. Наташа боялась, что лосята заплутаются в лесу, бдительно следила за ними, не давала далеко убегать и сама загоняла их на ночь за крепкую ограду, как они ни сопротивлялись.

К отлучкам Серенькой скоро привыкли. К ночи она всегда возвращалась в стадо. Но когда однажды не вернулась, Наташа встревожилась. Отец успокаивал девочку:

— Утром вернётся. Не бойся.

Но и утром Серенькая не вернулась. Толька и Тонька затосковали без матери.

Тут уж не на шутку встревожился и Прохор. Он взял ружьё и отправился на поиски беглянки. Вернулся часа через два, молчаливый и сумрачный. Наташа притихла, боялась расспрашивать отца, чувствуя беду.

Прохор повесил ружьё на стенку, присел к столу:

— Осиротели наши лосята, дочка. Злые люди убили Серенькую. Только кровавый след от разбоя остался.

Наташа заплакала:

— Зачем они, папа? Что она им сделала?

— Злыдни, дочка, и на нашей земле ещё не перевелись. Из жадности загубили, из?за денег. Только ты не плачь. Теперь тебе забота — лосят до ума доводить. Сироты они теперь.

Наташа прилежно ухаживала за Тонькой и Толькой. На коровьем молоке, на хлебных корках, полюбившихся лосятам, они дружно росли, набирались сил, мужали. И Тонька выравнялась. Наташа жалела её и подкармливала даже прилежнее, чем Тольку.

В заботах о своих осиротевших друзьях Наташа не заметила, как промелькнуло лето. Она вытянулась, окрепла. Руки и ноги её сделались как стальные пружины. Волосы совсем побелели, а сама она вся от бровей до пяток стала смуглой, как цыганка. Только в глубине её глаз так и не угасла искра грречи.

Подошло время идти в школу, и мать приехала, чтобы забрать Наташу в посёлок. А отец до заморозков должен был оставаться в сте–пи со стадом. Наташа попрощалась с Толькой и Тонькой. Они облизали ей щеки шершавыми языками.

— Жду вас зимой на ферме, — сказала им девочка.

Она обежала любимые места. Пришла на прибрежную поляну, попрощалась с толстыми добродушными осокорями…

В ноябре Прохор пригнал стадо на зимнюю ферму. Наташа прибежала к отцу:

— А где же лосята?

— Не лосята, дочка, а лоси… К своим ушли. Там целое стадо повадилось до стожка одного ходить. Вот Толька с Тонькой к своим и прибились.

Наташа даже потемнела — так ей горько сделалось. Она так ждала Тольку и Тоньку, а они ушли, изменили ей, своей кормилице.

— Ну чего ты нахмарилась? —ласково утешал отец. —Все живое, дочка, потесней к своему родному жмётся: человек —к человеку, лось — к лосю.

— Все равно. Зачем они от меня ушли?

— А они не от тебя ушли. Они на волю ушли. Им в нашем коровнике тоскливо, скучно. Они степь любят, лес, кустарник на берегу. Да и не совсем они от нас ушли. Я им там в лесной полосе, в потаённом месте, добрый стожок сена накосил. Они теперь от нас с тобой никуда! Зимой сбегаем к тому стожку на лыжах, лосей своих проведаем.

— А они меня узнают? — спросила Наташа.

— Непременно! —уверенно ответил отец.

ЕЖИНАЯ БЕДА

Прокладывали у нас в степи дорогу. Настоящую — с твёрдым покрытием. Полотно такой дороги, прежде чем положить на него асфальт, обильно поливают расплавленным битумом. И надо же было одному незадачливому ежу выбежать из лесной полосы на такую липучку! Прилип он к ней намертво. И, наверное, раздавили бы ежа тяжёлые катки во время работы, если бы не заметил его наш второй «Б».

Мы шли в этих местах походом по родному краю с Пал Палычем. Он никогда не упускал случая походить с нами по степи. И, как я теперь понимаю, интересно нам было с Пал Палычем потому, что ему самому было не менее интересно с нами.

Наташа Гончаренко осторожно отлепила ёжа и положила на траву. Но двигаться он не мог: так сильно залепила беднягу чёрная смола.

— Пропадёт он, ребята, — сказал Вася. — Жалко зверушку.

— Верно! К ветеринару его надо. Может, он что?нибудь придумает. Только вот кто понесёт?..

Пал Палыч ждал. А мы стояли молча, стараясь не смотреть друг на друга. Идти?то вёрст пять — мы далеко ушли от хутора. Да и прерывать такой интересный поход никому не хотелось.

— Я понесу, — выдвинулся вперёд Вася.

Все сразу обрадовались и стали наперебой давать ему советы, как удобнее нести эту живую колючку.

Пока мы спорили, верный Васин друг Коля раздобыл у дорожников лист фанеры и положил на него ежа. Лучше придумать было нельзя, а уж для друга Коля готов был постараться.

Нужно сказать, что Василий не отличался атлетическим сложением. Был он невелик ростом, молчалив и застенчив. Девчонки смеялись: мужичок с ноготок! Вася не обижался. А когда однажды он вытащил за косу одну из насмешниц, едва не утонувшую в коварном омуте в общем?то не особенно глубокого Маныча, смеяться над ним перестали. Да и Коля не давал приятеля в обиду, хотя сам был насмешником, каких поискать. Среди нас он, выделялся высоким ростом, за что чуть было не получил, как дядя Стёпа, прозвище «каланча», но вовремя и ловко вывернулся.

— В России было два великих человека: дядя Стёпа и Пётр Первый. Теперь третьим стану я. В такой компании я согласен. Спасибо за внимание! — И под хохот всего класса он комически раскланялся, делая вид, что подметает пол широкополой шляпой. Уже тогда был он у нас ещё и великим артистом…

Вася топтался у фанерки с ежом, примерялся так и этак, не зная, с какой стороны за неё взяться.

— Я тоже пойду! —неожиданно шагнул вперёд Коля. — Один Васька не донесёт. Ёж тяжёлый.

— Ну вот, теперь и совсем ладно! —вздохнул с облегчением Пал Палыч. Он было уже с беспокойством поглядывал на щуплого Васю.

Как?то так всегда у нас получалось, что если возникало в классе трудное дело, брались за него Вася с Колей. Мы не сомневались, что ёж в надёжных руках, и спокойно отправились дальше по намеченному маршруту.

Ёж оказался действительно тяжёлым. Нести его на фанерке, как на подносе, было страшно неловко. Попробовал Вася взять этот «поднос» на плечо, да чуть было ежа не уронил. Наконец, изобретательный Николай приспособил фанерку с ежом на голову и, ловко балансируя, нёс её без особых усилий. Вася на такой рискованный трюк не решался. Пять вёрст — не шутка. Хорошо ещё, водитель попутной машины подвёз. Ему тоже было жалко бедолагу–ежа.