Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне

Монтвила Витаутас

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне - Монтвила Витаутас - Страница 66

Изменить размер шрифта:

Его возила утром мама

На трех трамваях в детский сад,

Далеко, за заводом АМО,

Куда Макар гонял телят.

Где в арестантские халаты

Часов на восемь водворят,

Где даже самый дух халатен,

О «тетях» и не говоря,

Но где плывут в стеклянных кубах

В воде общественной, ничьей

К хвосту сходящие на убыль

Отрезки солнечных лучей;

Где верстаком нас приучали,

Что труд есть труд и жизнь — труд,

Где тунеядцев бьют вначале,

А после в порошок сотрут;

Где на стене, как сполох странный

Тех неумеренных годов,

На трех языках иностранных

Изображалось: «Будь готов!»

О, мы языков не учили,

Зато известны были нам

От Индонезии до Чили

Вождей компартий имена.

В те годы в праздники возили

Нас по Москве грузовики,

Где рядом с узником Бразилии

Художники изобразили

Керзона (нам тогда грозили,

Как нынче, разные враги).

На перечищенных, охрипших

Врезались в строгие века

Империализм, Антанта, рикши,

Мальчишки в старых пиджаках.

Мальчишки в довоенных валенках,

Оглохшие от грома труб,

Восторженные, злые, маленькие,

Простуженные на ветру.

Когда-нибудь в пятидесятых

Художники от мух сопреют,

Пока они изобразят их,

Погибших возле речки Шпрее.

А вы поставьте зло и косо

Вперед стремящиеся упрямо,

Чуть рахитичные колеса

Грузовика системы «АМО»,

И мальчики моей поруки

Сквозь расстояние и изморозь

Протянут худенькие руки

Людям

коммунизма.

А грузовик не шел. Володя

В окно глядел. Губу кусал.

На улице под две мелодии

Мальчишка маленький плясал.

А грузовик не шел, не ехал.

Не ехал и не шел. Тоска.

На улице нам на потеху

Мальчишка ходит на носках.

И тетя Надя, их педолог,

Сказала: «Надо полагать,

Что выход есть и он недолог,

И надо горю помогать.

Мы наших кукол, между прочим,

Посадим там, посадим тут.

Они — буржуи, мы — рабочие,

А революции грядут.

Возьмите все, ребята, палки,

Буржуи платят нам гроши;

Организованно, без свалки

Буржуазию сокрушим».

Сначала кукол били чинно,

И тех не били, кто упал,

Но пафос бойни беспричинной

Уже под сердце подступал.

И били в бога и в апостола

И в христофор-колумба-мать,

И невзначай лупили по столу,

Чтоб просто что-нибудь сломать.

Володя тоже бил. Он кукле

С размаху выбил правый глаз,

Но вдруг ему под сердце стукнула

Кривая ржавая игла.

И показалось, что у куклы

Из глаз, как студень, мозг ползет,

И кровью набухают букли,

И мертвечиною несет,

И рушит черепа и блюдца,

И лупит в темя топором

Не маленькая революция,

А преуменьшенный погром.

И стало стыдно так, что с глаз бы,

Совсем не слышать и не быть,

Как будто ты такой, и грязный,

И надо долго мылом мыть.

Он бросил палку и заплакал,

И отошел в сторонку, сел,

И не мешал совсем. Однако

Сказала тетя Надя всем,

Что он неважный октябренок

И просто лживый эгоист,

Что он испорченный ребенок

И буржуазный гуманист.

(…Ах, тетя Надя, тетя Надя,

По прозвищу «рабочий класс»,

Я нынче раза по три на день

Встречаю в сутолоке вас…)

Домой пошли по 1-й Брестской,

По зарастающей быльем.

В чужих дворах с протяжным треском

Сушилось чистое белье.

И солнце падало на кровли

Грибным дождем, дождем косым,

Стекало в лужу у «Торговли

Перепетусенко и сын».

Володя промолчал дорогу,

Старался не глядеть в глаза,

Но возле самого порога,

Сбиваясь, маме рассказал

Про то, как избивали кукол,

Про «буржуазный гуманист»…

На лесенке играл «Разлуку»

Слегка в подпитьи гармонист.

Он так играл, корявый малый,

В такие уходил баса,

Что аж под сердце подымалась

Необъяснимая слеза.

А мама бросила покупки,

Сказала, что «теряет нить»,

Сказала, что «кошмар» и — к трубке,

Скорее Любочке звонить.

(Подруга детства, из удачниц,

Из дачниц. Всё ей нипочем,

Образчик со времен задачников,

За некрасивым, но врачом).

А мама, горячась и сетуя,

Кричала Любочке: «Позор,

Нельзя ж проклятою газетою

Закрыть ребенку кругозор.

Ведь у ребенка „табуль раса“

(Да ну из фребелевских, ну ж),

А им на эту „табуль“ — классы,

Буржуев, угнетенных. Чушь.

Володя! Но Володя тонкий,

Особенный. Не то страшит.

Ты б поглядела на ребенка —

Он от брезгливости дрожит.

Всё мой апостол что-то ищет.

Ну, хватит — сад переменю.

Ах, Надя — толстая бабища,

Безвкуснейшая парвеню».