Муля, кого ты привез? (сборник) - Токарева Виктория Самойловна - Страница 24

Настя – самое яркое впечатление моих довоенных трех лет. Она излучала любовь, и только любовь, светила, как солнце в небе. Когда она смотрела на меня, ее личико растворялось в счастье. Не видно было лица – одно только счастье.

Мы, дети, чувствовали ее любовь всей кожей, и нам не надо было другой красоты: только Настя, нос картошкой, глаза-незабудки. Я ползла к ней, потом бежала, обгоняя сестру. Я – твоя, а ты – моя, и только моя…

Летом семья выезжала на дачу, на Финский залив.

Дачу я не помню, разумеется. Это были красивые места, вокруг пионерские лагеря. Пионеры жгли костры, а потом уходили, засыпав пеплом тлеющие угли, оставляя за собой небольшие холмы, безобидно серые сверху и раскаленные внутри. В такой вот невысокий холмик я вошла, двухлетняя. Что было дальше – нетрудно догадаться. Видимо, я взвыла на всю округу. Тася подскочила и выдернула меня из пепла, подхватила на руки. А вот дальше я помню: меня несут, а я болтаю ногами. Я запомнила именно ноги и круговые движения.

Вечером в конце рабочего дня на дачу приехал Муля, увидел своего разнесчастного ребенка в кроватке с замотанными ногами. Узнав, в чем дело, Муля схватил со стола ковш и отходил этим ковшом Тасю, как когда-то Настя Фроську. Муля лупил не глядя по чему придется: по голове, по плечам. Тася, как ни странно, не сопротивлялась, понимала, что виновата. Не углядела. Это называется «преступная халатность». Хорошо, что холмик был маленький, низкий. Ожог получился до колен. А если бы высокий…

В июне сорок первого года семья снова выехала на дачу. К тому времени мои ноги благополучно зажили, я сидела в золотом песке на берегу Финского залива. Муля и его три брата входили в воду. Залив был мелкий, и надо было долго идти, пока не достигнешь глубины.

Четверо идут, преодолевая коленями воду. Я вижу их затылки, плечи, молодые спины. Они удаляются, удаляются… Четыре брата. Они вместе. И в море.

После войны осталось двое. Жена среднего брата, многоумная Сима, приказала мужу идти в ополчение. Средний, Зяма, был близорукий, в очках как бинокли. Он был освобожден от армии. Такие не воюют. Они двигают науку, а на войне от них никакой пользы. Но идейная Сима сказала: «Враг наступает, ты должен защищать свой город».

И Зяма поперся в ополчение, и его убили на другой день. И Сима осталась куковать в одиночестве, гордая миссией своего мужа: пал как герой. На самом деле его подстрелили как зайца и даже могилы не осталось.

Тася сказала по этому поводу:

– Идиотка… – имея в виду многоумную Симу.

У войны своя правда, а у Таси – своя. Она ни за что не отпустила бы мужа, спрятала бы под юбку. Пусть сидит рядом и делает то, что умеет. А это говно Сталин пусть сам воюет с Гитлером, таким же говном. Пусть они перегрызут друг другу глотки, как псы.

Но Муля был военнообязанным, и его забрали на фронт от Таси и от детей. А через две недели Муля вернулся обратно – обросший, худой и оборванный. Оказывается, их полк попал в окружение. Они бродили по лесу, не зная, куда идти. Ели ягоды, грибы, сдирали молодую кору с деревьев. Муля понимал: его не возьмут в плен, сразу расстреляют. Муля не был похож на еврея в обычном понимании, но немцы умели в этом разбираться.

Каким-то образом Муле удалось выйти из окружения. Он появился в дверях стометровой комнаты, и все сделали: «А-а-х-х!»

Это «ахх» я запомнила навсегда и Мулину тень в дверях.

Немцы наступали, стремительно продвигались в глубь страны. Надо было срочно вывозить заводы на Урал или за Урал. Папа опять ушел на фронт, хотя какой из него вояка… Дядя Женя командовал отправкой своего завода. В эвакуацию брали только детей, без родителей. Важно было спасти детей, а для взрослых не хватало места и пропитания.

Тася привезла меня и Ленку на вокзал, запустила в вагон. Стала смотреть на окна. В одном из вагонных окошек увидела наши зареванные рожицы. Одной пять, другой три. Тася поняла: пропадут. Она не представляла себе, как мы останемся без нее, а она без нас.

Поезд дернулся. Тася прыгнула на подножку в чем стояла.

Впереди Урал, а на ней шелковое платье.

Тася прошмыгнула в вагон, спряталась под лавку.

Вдоль состава шел заместитель директора Рейниш. Я запомнила фамилию. Это был статный пятидесятилетний красавец. Рейниш встречал Тасю и раньше в доме дяди Жени. Она ему очень нравилась.

Как говорила многоумная Сима: «Пожилые евреи любят молодых русских женщин».

Молодых русских женщин любят не только евреи, а все существующие национальности. Во-вторых, Рейниш не был пожилым. Он был в расцвете лет. Но дело не в этом. Рейниш и Тася встретились глазами. Тася смотрела из-под лавки, как собака, и он не смог ее выгнать, хотя имело место явное нарушение. Не смог, и все, тем более что поезд уже трогался. Рейниш махнул рукой и пошел дальше вдоль состава.

Дети плакали на все лады: громко и тихо, покорно и скандально. И только мы с сестрой не плакали. С нами была мама.

Мы приехали в деревню, которая называлась Русские Краи. И действительно находилась на краю света. Дальше уже не было ничего. Люди голодали. Собирали на полях колосья, пролежавшие под снегом всю зиму, и ели. И умирали от отравления.

Помню, как вместе с деревенской подругой Милькой забежала в избу, где лежала покойница – шестнадцатилетняя девушка. Вокруг вой и причитания. Нам, детям, это было интересно. Театр.

Наступил церковный праздник. Хозяйка избы, в которой мы жили, взяла меня на кладбище. Поставила на могилу и велела читать стишок. Я декламировала весь свой репертуар: Маршак, Чуковский, Агния Барто. Когда стихи кончились, стала петь песни. Мелодию выводила правильно, старательно, легко брала верхние ноты. Я пела «Темную ночь», «На закате ходит парень», «На позицию девушка провожала бойца».

Моя хозяйка расстелила у моих ног платок. В этот платок бросали крутые яйца, пирожки, конфеты, мелкие деньги. Откуда брались такие богатства?

Когда я иссякла, хозяйка завязала платок в узел и принесла моей маме заработанное. Тася пришла в ужас: ее дочка побиралась, как нищенка. Но с другой стороны – улов не малый. Тася по-братски поделилась с хозяйкой и подумывала: не отправить ли меня опять на заработки. Но церковный праздник кончился, надо было ждать следующего.

Мама работала на разгрузке зерна. Зерно свозили в церковь. Церковь когда-то была красивая. Стены расписаны святыми. Сейчас там хранили зерно. Святые стояли засыпанные до бровей.

Тася махала лопатой, она была сильная, здоровая и азартная, не боялась никакой работы, в отличие от Раи, жены дяди Жени, которая была назначена в семье красавицей. У Раи были бархатные глаза и руки, растущие из жопы. Не умела ничего, только жаловалась на здоровье.

Мама махала лопатой, сгружая с грузовиков зерно. Ненароком закидывала горсть зерна себе в трусы и в лифчик, зачерпывала в обувь – это были лапти.

Когда приходила домой, встряхивалась как курица и под ней образовывалась немалая горка зерна. Тася раскатывала это зерно в муку и пекла нам оладьи. Полноценное питание. Мы об этом не распространялись. Опасно. За хищение государственного зерна могли и посадить. И расстрелять тоже могли.

В нашей стране никогда не считались с отдельным человеком. Люди – мусор. А по законам военного времени – тем более.

Тася вышила одной бабе кофточку – веночек на груди. В веночке переплетались колосья, васильки, клевер, ромашки. У Таси были нитки мулине всех цветов. Как же это было красиво… Желтые колосья, синие васильки, сиреневый клевер, зеленые листочки. На белом батисте кофточки загорался пестрый, нежный, изысканный веночек. Глаз не оторвать.

Слух пошел по всем Русским Краям. К Тасе повалили бабы с кофточками. Молодые женщины, оставшись без мужчин, все равно хотели быть красивыми. Что это? Инстинкт? Озеро надежды? Пусть не сейчас, не сегодня, но когда-нибудь вернется с войны ее любимый, а она к нему – в вышитой кофточке.