Муля, кого ты привез? (сборник) - Токарева Виктория Самойловна - Страница 18

Взяли на биопсию. Ждали результата, который должен был прийти через десять дней.

Миша был напряжен.

В далекой юности, когда Миша учился в девятом классе, он был влюблен в девочку Аню Цветкову. Аня вдруг заболела и очень быстро умерла. Ее болезнь называлась длинно и сложно: лимфогранулематоз. Миша до сих пор помнил вспухшие лимфатические узлы у нее под ухом. Он ходил к Ане в больницу каждый день и сидел до ночи.

Ане становилось все хуже. Ей казалось: это из-за больницы. Больница ее убивает.

Однажды Аня попросила:

– Укради меня…

И Миша ее украл. Дождался темноты, завернул в одеяло и вынес на руках. Она была легкая. Ничего не весила.

Миша остановил какую-то машину и отвез Аню домой.

Дома стены помогают. Но не помогли…

В указанный день Миша позвонил. Врач не отвечала прямо. Мялась. Темнила. Миша спросил:

– Это лимфогранулематоз?

– Похоже, – уклончиво ответила врач и поспешила положить трубку.

Миша тоже опустил трубку, и тут же из-под руки брызнул новый звонок. Это звонила Мишина мама с очередной трагедией: она забыла сумку в рыбном магазине, а в сумке – все деньги и документы, продавщица клянется, что сумки не было, а она точно помнит, что оставила сумку вот здесь, на мраморном прилавке, какие все сволочи, теперь надо восстанавливать документы, а это кипяток, и особенно жалко сумку. Сумка из крокодила, ей подарила Илона, привезла из Америки, у нее никогда больше не будет такой сумки, да и на какие шиши, все деньги пропали.

Миша молчал, полностью погруженный в новую реальность: лимфогранулематоз.

Мать шуршала, сыпала словами, как дождь по железной крыше. Потом замолчала и спросила:

– Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – ответил Миша.

– А что же ты молчишь?

Миша мог сказать: «Я умираю». Но зачем пугать близкого человека?

Мишу положили в больницу. Ланочка бегала к нему каждый день, носила баночки с едой: первое, второе и десерт.

Ланочка не верила врачам. Она не представляла себе, что в Мише может обитать ядовитая, злокачественная клетка, которая грызет и подтачивает. Настанет день, и болезнь двинется в обратную сторону, и все будет как раньше. Ланочка так истово уверовала в исцеление, что ее вера перекинулась на Мишу. Он надеялся до последнего дня и не понял, что умер. Просто вдруг все померкло и исчезло.

Что было дальше, знать не дано.

Ланочка пришла на другой день и увидела пустую незастланную кровать.

– А куда вы перевели Королева? – спросила она у медсестры.

Медсестра не ответила. Не смотрела на Лану. Очень трудно сказать: «В морг». Просто невозможно. И тем более невозможно это услышать.

Хоронили по православному обычаю на третий день. Ланочка впервые увидела мертвого Мишу и воскликнула удивленно:

– Это не он! Не он!

В гробу лежало тело без души. Лана его не узнала.

Миша выглядел хорошо, как ни странно это звучит. Лицо было спокойное, неизмученное, отрешенное. На шее – шелковый шарф. Сам Миша был не здесь, и все, что здесь, уже не имело к нему никакого отношения. Даже Ланочка.

Я стояла возле нее, крепко держала за руку. Я перекачивала в нее свою энергию, чтобы она продержалась, чтобы у нее хватило сил пройти круги ада. Мама Миши время от времени взглядывала на вновь прибывших. Вокруг гроба собралось много знаменитостей. Ей это льстило. Это повышало статус ее сына, хотя бы и мертвого.

Поминки были не тягостные, а можно сказать – светлые. Мишина жизнь – чистая, прозрачная и талантливая, как музыка Моцарта. Так и вспоминали. Кто-то рассказал, как он носил с помойки антикварную мебель. Тогда в моду вошли чешские полированные гарнитуры, а антиквариат выбрасывали на помойку.

Кто-то показывал, как Миша танцевал раздетый по пояс, поигрывал бицепсами.

На столе – его любимые блюда плюс черная икра – тогда это было доступно. И конечно же водка, неограниченно.

Лана не плакала. Она казалась суровой и сосредоточенной. До сих пор не верила в случившееся. Ей казалось, что сейчас откроется дверь, Миша войдет, обрадуется гостям и присядет к столу.

Возле меня справа сидел художник Костя Балашов. Он проговорил задумчиво:

– Сколько хороших людей собралось… Ко мне столько не придет.

– А ты что, собираешься? – спросила я.

Костя пропустил вопрос. И задал свой:

– Ты придешь на мои поминки?

– Конечно, – уверила я.

Я полагала, что это шутка и весь разговор – шутка, не более.

Я не знала, что Костя серьезно болен, а Костя знал.

«Смерть самых лучших выбирает и дергает по одному» – так писал Высоцкий.

И его самого тоже смерть выдернула на середине дороги.

Пришла перестройка. И следом за ней – массовое обнищание. Бандиты стали официальной прослойкой общества. Они не стеснялись своей специализации. Киллер – такая же профессия, как и все остальные.

Общество разделилось на бедных и богатых. Раньше не было такой полярности.

Союз писателей – это государство в государстве со своими чиновниками, генералами, гениями и диссидентами.

В стае обезьян существуют четкие приоритеты: еда, размножение и «главный бабуин». Переводя на человеческий язык: деньги, любовь и власть.

Власть давала и деньги, и женщин (еду и размножение), поэтому наиболее энергичные рвались во власть.

Во время перестройки Союз писателей тоже закачался и раздробился на мелкие союзы. Литературные генералы ушли в отставку, ходили слухи, что главный бабуин Балакин торгует на базаре солеными огурцами. Жена закатывает в банки, а он реализует. Ничего стыдного. Гораздо позорнее сидеть в президиуме, зевать бровями и возглавлять никому не нужное собрание.

Несколько писателей, не больше десятка, оказались конвертируемы. Я тоже попала в эту первую десятку.

Меня пригласили на Франкфуртскую ярмарку. Я имела большой успех, как Наташа Ростова на первом балу. Мое тщеславие пело и плясало, приятно быть востребованной. Однако я понимала, что внимание ко мне – это не что иное, как внимание к собственной прибыли. Если я сейчас упаду и умру, через меня переступят и побегут к следующему автору, которого можно купить за копейки, а потом выгодно продать. Звериный оскал капитализма. Но и у социализма оскал не менее звериный.

Я заключила договор со швейцарским издательством. Получила деньги. Построила дом на земле и купила шубу. А в придачу купила юбку и сапоги и подарки своим близким и далеким.

В сорок пять я впервые оделась по своему вкусу, а не в обноски спекулянтов.

Для меня эти лихие годы оказались временем «сбычи мечт». Сбылись мои приоритеты, а именно: деньги, любовь и власть.

Любовь всегда была при мне. Я хронически любила своих детей и свою профессию. Желательно, конечно, любить мужчину, но, как гласит английская пословица: «Чтобы красиво подраться, надо двое». Чтобы сложить счастье, надо двое, а мне попадались либо сволочи, либо стебли от одуванчиков. Я притягивала к себе слабых.

Зависеть удобно только от себя. Как сказал Маркес: «Самый честный союз – это союз с одиночеством».

Однажды меня пригласили в Уфу на форум интеллигенции. Я уже писала об этом. Надо было лететь в Уфу на один день. Гостиница не предусматривалась, гонорар не предусматривался. Просто прилететь в Уфу, и прямо с самолета – на радио, потом на телевидение, оттуда – выступать перед студентами, потом встреча с интеллигенцией, короткое чаепитие – и назад. На самолете.

Я выслушала предложение и отказалась. Каким надо быть идиотом, чтобы бесплатно метаться по Уфе, как заяц во хмелю, и два раза взлетать и садиться на отечественном самолете…

Мне позвонил руководитель этой поездки, главный бабуин. Я его глубоко уважала и не смогла сказать нет. Я подумала: всего один день. От меня не убудет.

Я приехала в аэропорт и увидела в центре зала группу писателей. И обомлела. Старые люди в старых одеждах. Хлам. Седые головы, желтые лица, дубленки на искусственном меху, плащи из клеенки. При этом состав – звездный: философы, критики, живые классики. Во что превратило их время… Посреди зала стоял табунок холстомеров, откинутых за пределы игрового поля. Мне стало стыдно за свою шубу. Выделяться – нескромно и даже отвратительно. Но куда денешься? Не уходить же обратно.