Муля, кого ты привез? (сборник) - Токарева Виктория Самойловна - Страница 15

За столом Алексея тем временем произошли большие перемены. Все четверо вскочили на ноги и стали драться. Им было удобнее драться стоя. Трое деревенщиков стучали кулаками по Алексею, норовили попасть ему в лицо и попадали. А Алексей уворачивался и тоже посылал кулаки ловко в цель. Кто-то в зале кричал: «Милицию!», «Безобразие!».

Я не думая подскочила к Алексею и крепко обхватила его двумя руками. Он вырывался. Я ему мешала. Он не видел меня, поскольку я стояла у него за спиной.

– Успокойся, – сказала я ему в затылок. – Кулаками ничего не докажешь. Зло порождает зло. Тебя просто отметелят, и все.

Он вдруг замер.

– Я тебя узнал. Это ты, – проговорил Алексей, не оборачиваясь.

– Да. Это я.

– Я тебя ждал. Я прошу тебя: не исчезай. Мне спокойно, когда ты у меня за спиной.

Алексей резко обернулся. Мы смотрели друг на друга глаза в глаза.

– А ты красивая, – поразился он. – Ты это знаешь?

– Еще бы, – ответила я.

– А зачем ты мне наврала?

– По сценарию…

– Сценарий будет новый…

В зал вбежали два милиционера. Один был в возрасте и жопастый, второй – молодой и стройный. Деревенщики быстро вернулись за стол, демонстрируя свою непричастность. Милиционеры ухватили Алексея за руки и повели из зала.

– Не исчезай! – крикнул Алексей.

Я стояла в растерянности, а потом помчалась следом.

Я достала номерок, и гардеробщик долго разыскивал мое пальто.

Пока я одевалась, пока выскакивала на улицу, Алексея уже затолкали в ментовскую машину, и я увидела, как она тронулась.

Я остановила такси и поехала следом. Ехать пришлось недолго. Отделение милиции находилось за углом. Я стала рассчитываться. Удобных денег не было, шофер долго ковырялся, отыскивая сдачу. Я не стала ждать, выскочила из машины. Алексея нигде не было видно, его уже увели.

В помещении ментовки тоже было пусто. За окошечком сидел белобрысый лейтенант.

– А куда вы дели писателя? – спросила я.

– Мы никого никуда не деваем. Что вы хотите?

– Я свидетель. Алексей не виноват. Он очень талантливый. Таких людей надо беречь. Вы просто не знаете…

– Знаем, и очень хорошо. Его за эту неделю третий раз приводят. И каждый раз он не виноват.

– Он просто не терпит лжи и фальши, – сказала я. – Он протестует. Чистая натура.

– А вы ему кто? Адвокат?

– Я ему всё. Кто у вас главный?

– Степанов.

– Пустите меня к Степанову.

– Он на выезде. Ждите.

Я села и стала ждать.

На каком выезде Степанов? Может быть, у своей любовницы. Сколько мне ждать?

Сколько надо, столько и буду.

Я села на жесткое деревянное кресло и погрузилась в ожидание как в анабиоз. Мало того что он пьяница и бабник, он еще и дебошир. Как будто нет порядочных парней. Но порядочные – как правило, серые и безликие, это так скучно.

Вокруг меня – стены, выкрашенные дешевой зеленой краской, ничтожная мебель… Убогая атмосфера казенщины. Хотелось отсюда вырваться, но я сидела. Ждала.

Чего, спрашивается?

500 евро

Я вышла замуж за москвича и переехала из Ленинграда в Москву. Мне было двадцать два года.

Первое время мы с мужем жили у его родителей в коммуналке. Родители – комсомольцы тридцатых годов, идейные, бескорыстные, а значит, бедные. Грубая прямая бедность глядела изо всех углов. Революция ничего им не дала. Само собой разумелось, что они должны революции, а революция им не должна ничего. И даже говорить о материальных благах считалось неприличным.

Тем не менее нам с мужем надо было как-то строить свою жизнь, покупать кооперативную квартиру, рожать детей – все как положено.

Это были времена застоя. Все делалось по блату. Моя знакомая научила меня доставать хорошие продукты. Надо было спуститься в подвал магазина, подойти к рубщику мяса, заплатить ему деньги в обход кассы, и он отрубал кусок мяса невиданной красоты: свежий, розовый, с маленькой круглой сахарной косточкой, как на натюрмортах голландцев. Бери и рисуй.

А наверху в мясном отделе стояла очередь, и им оставались заветренные кости.

Я принесла мясо домой. Свекровь спросила:

– Где ты его взяла?

– В соседнем магазине. В подвале. Хотите я вас научу?

– Не надо, – строго отказала свекровь. – Я не за тем создавала свою страну, чтобы разворовывать ее по подвалам.

– Другие разворуют.

– Пусть. А я встану в очередь, как положено.

– И вам достанутся кости.

– Пусть.

Она не хотела предавать свои идеалы. Для нее двойной стандарт был невыносим.

Тогда я думала, что она просто зашоренная дура, идеалистка. А сейчас я понимаю: ее жизнь, вернее их жизнь, была чище, чем моя и таких как я. Они (комсомольцы тридцатых годов) ели плохое мясо, но спали на чистых простынях, выражаясь фигурально. Их дурили, а они верили.

Мне удалось вступить в кооператив художников. Помог председатель кооператива Медведкин. Ему понравились мои двадцать два года, и он закрыл глаза на то, что мы не художники. Я – учительница музыки. Муж Дима – инженер в конструкторском бюро.

Я помню, что у этого Медведкина в семье произошло несчастье: единственная дочь попала под грузовик, погибла. Он и его жена решили поменять место жительства, потому что в старой квартире им все напоминало о дочери. Медведкин стал председателем кооператива, хотя он тоже не был художником. А может, и был.

Короче, мы въехали в прекрасный кирпичный дом, семнадцать минут от Кремля на автобусе. Центр.

Мой муж вытащил на жеребьевке седьмой этаж. На этаже собралась сплошная молодежь. Все ходили друг к другу в гости, двери не закрывались.

Что такое молодость? Бездна энергии, легкое тело. Мы поглощали жизнь горстями, и казалось, что за поворотом нас ждет новое, неизведанное счастье. Любовь, например, или слава, или мешок с деньгами. Или то, и другое, и третье одновременно.

Моей соседкой справа была незамужняя тридцатисемилетняя Людка. Людка работала редактором художественного журнала, имела к художникам опосредованное отношение. Она казалась мне безнадежно старой, но все-таки привлекательной. У нее были большие серо-зеленые очи с коричневым сектором в правом глазу. Такое я видела только у кошек: коричневая вставка на светлом фоне райка. Считается, что такое вкрапление – примета счастливого человека. Бог метит. Но в случае с Людкой что-то перепуталось. Она постоянно притягивала к себе несчастья. Если ангина, то обязательно с осложнениями. Если пропадал свет – значит, короткое замыкание в Людкиной проводке. Она постоянно теряла деньги, забывала рукописи в метро, ее обманывали и обсчитывали. И несправедливо придирались на работе.

Людка ныла, и было из-за чего. Я ей сочувствовала, но предпочитала держаться подальше. Боялась заразиться ее невезучестью.

Соседка слева – Ланочка. Полное имя – Светлана. Ланочка была замужем за художником Мишей Королевым.

Миша – красавец. Людка впервые увидела его на собрании пайщиков кооператива. Миша пришел один. Он тогда еще не был женат на Ланочке. Людку опалила надежда: вот он, ее счастье. И живет тут же, не надо даже лифт вызывать. Пять шагов от двери до двери. Но… Когда дом был построен, Миша въехал в свою квартиру с Ланочкой.

Людка мысленно сравнила себя с соперницей. Да что там сравнивать… Людка – секси, а Ланочка – ворона, носатая и черная. Где были его глаза?

Однако выбор сделан. Миша не испытывал никаких сомнений, поскольку он не знал о Людкиных притязаниях. А Ланочку он любил всей душой и всем телом. Ему она была красива. Почти совершенна.

Ланочка была другая, чем я.

Ланочка росла в дружной семье, ее обожали родители, потом обожал Миша. Она всегда существовала в любви, поэтому ее становление и развитие было гармоничным. Любовь и достаток – вот что формирует счастливого человека. А ненависть и нищета формируют уголовника. Когда приходится выживать, психика деформируется, вырастают когти и клыки.