Выход в свет. Внешние связи (СИ) - Хол Блэки - Страница 168

До отдела кадров я перемещалась с оглядкой, высматривая Эльзу и ее подручных.

Со мной поздоровались: пышненькая Катин — приветливо, а её коллега Мавочка — взглянув мельком, в то время как начальница, сделав благое дело для Стопятнадцатого и одной завравшейся студентки, отсутствовала по причине чрезмерной усталости.

Вместо пестролистной лианы с повадками хищника угол занимал длинный малиновый стебелек, к которому крепились поочередно мелкие листочки, трепетавшие от малейшего колебания воздуха.

— А где несравненная заглатеция? — полюбопытствовала я, пока Катин записывала в карточке.

Как-то так выходило, что каждый раз при посещении отдела кадров мне приходилось общаться со светловолосой пышечкой. В отличие от дружелюбной Катин ее коллега смотрела сквозь меня, предпочитая созерцать заоконные просторы. А может, это я игнорировала темноволосую кадровичку, потому что в памяти накрепко засело бессовестное кокетство с Мэлом в холле.

— Заглатеция отжевала кусок шелкового платья Нинеллы Леопардовны. Пришлось отдать провинившееся растение на воспитание, — поведала девушка, тряхнув кудряшками. Очевидно, этот жест означал огорчение, что всеядную прожору успели вовремя оторвать от начальницы отдела кадров.

— Уж не в архив ли сплавили? — вспомнила я об участи, постигавшей неугодные растения.

— Туда.

Бедный мой начальник! По незнанию поставит кадку у стеллажа с документами, и заглатеция сожрет все архивные дела и студентов в придачу.

— А это что? — ткнула в малиновый стебелек, и он мелко затрясся. Если бы не палочка, к которой привязали растение, оно не замедлило бы свернуться в клубочек и уползти за кадку.

— Боязникус прямотянущийся. Нрав кроткий, смиренный. Нинелла Леопардовна получила в подарок от супруга.

Или в экзотическом боязникусе кроется подвох, или мне непонятна логика презентов мужа Леопарды, — посмотрела я с подозрением на стебелек, и под изучающим взглядом растеньице затряслось как флаг на штормовом ветру.

— Держите, — круглолицая Катин возвратила справку, на которой стояла печать отдела кадров. — Сдайте в бухгалтерию и более старайтесь не прогуливать, — погрозила шутливо и мило улыбнулась, хотя и с некоторой жалостью.

Еще бы. Наверное, девушка представила, как мне придется выживать на жалкие четыре висора. Сяду у лучины, завернувшись в драное одеяло, изгрызенное молью, и буду изо дня в день сосать один и тот же покрытый плесенью сухарь.

Девять штукарей у меня в сумке! Девять тысяч! Побогаче вас буду.

— Постараюсь, — кивнула я, соглашаясь с пожеланием участливой кадровички. — До свидания.

В бухгалтерию я пришла, озираясь по сторонам, а креативно оформленный кабинет лишь добавил нервозности. Сегодня женщина с изможденным лицом отсутствовала. Видно, она восстанавливала здоровье, изъеденное "любезностью" картавого коллеги.

Знакомый патлатый мужчина в брюках на подтяжках молча принял справку Стопятнадцатого, поставил огромный смачный штамп и принес из шкафа мое личное зарплатное дело. Ужас, сколько мороки и бюрократической волокиты из-за несчастной мелочевки! Подарить, что ли, родному институту оставшиеся четыре висора? Пожертвую широким жестом обеспеченной дамы, чтобы потом бухгалтерия помучилась, сводя дебет с кредитом и перетряхивая кассовые ордера.

16.8

Голос разумной предосторожности порекомендовал спускаться в архив не в одиночку, а с попутчиками. Как говорится, я не трус, но тявкаться второй раз с Эльзой и белобрысыми болонками — перебор для организма, загруженного впечатлениями по макушку. Безветренное утро с солнцем и реденькими белесыми облачками радовало душу ровно до тех пор, пока на горизонте не появился Мэл, принесший с собой мощнейший антициклон, обрушившийся на мой мирок. Поэтому фискальная полоска на пятке сработала, когда нога переступила порог архива вслед за двумя студентками-второкурсницами, на вид скромницами и круглыми отличницами.

— Здравствуйте, Швабель Иоганнович, — поздоровалась я с начальником, пройдя за деревянную перегородку, и задвинула сумку поглубже под стол. — Рада вас видеть.

— Здравствуйте, — поприветствовал архивариус и шумно высморкался. — Вчера вы не появились, и я забил тревогу, решив, что вы заболели. Как самочувствие?

Это я должна беспокойно расспрашивать о здоровье мужчины, нос которого покраснел и увеличился до неимоверных размеров, став похожим на лампочку, а веки опухли, превратив глаза в узкие щелочки. Кому он нужен, этот рабочий фанатизм? Ведь никто не оценит.

— Спасибо, мне гораздо лучше, — соврала я, не поморщившись.

— Должен признаться, ваше отсутствие ударило по организации архивного дела, — сказал сипло начальник, и я воззрилась на него с удивлением. Значит, мой труд важен и необходим?! — Дела находятся в совершеннейшем беспорядке, что затрудняет поиск материла, запрашиваемого учащимися. Прошу вас рассортировать и каталогизировать документы. У меня катастрофически не доходят руки.

— Конечно-конечно, — кинулась я к заваливающимся штабелям на столе.

Скупое признание архивариуса стало неожиданной похвалой, стимулировавшей меня к радению и старательности. Я не только ускоренно расправилась с хаотически набросанными делами и подшивками, но и помогла начальнику, одаривая страждущих необходимыми документами, заодно успевая проверять сохранность сумки, хотя в служебную часть помещения имелся доступ лишь у меня и Штусса. Но лучше перебдеть, чем недобдеть.

Студенты же словно помешались на поиске материалов прошлых лет, образовав столпотворение у стола выдачи заказов. Забегавшись, я отработала на час дольше положенного. Ну и ладно, мне не жалко времени, потраченного на полезное дело. Зато жалко мужчину, успевшего сменить семь платков — я ведь и считать успевала, бегая от стеллажей к столу выдачи.

— Швабель Иоганнович, может, выставим кадку с обсыпальником за дверь? — предложила, обежав взглядом зал. Среди скопища студентов обнаружилось несколько несчастных, подверженных аллергии. Одни чихали, другие терли слезящиеся глаза, третьи расчесывали ладони, на которые попала пыльца цветущего растения.

— С радостью, но, боюсь, сгорит листва, — прогундосил начальник, напомнив о гигаваттах электрического света, испускаемых подвальными лампами.

Как раз то, что нужно! — послала я внушение в голову Штусса, но он, видимо, расставил приоритеты, предпочтя гробить своё и чужое здоровье, нежели чуточку прижучить распоясавшееся растение, вошедшее в пик цветения.

Что ж, если совесть не позволяет мужчине издеваться над обсыпальником, который издевается над ним, это сделаю я, потому что у меня есть высококонцентрированная вытяжка из листьев разъедалы. Достаточно развести несколько капель на ведро воды и полить землю в кадке, чтобы омертвели корни наглючего деревца. Необходимо лишь правильно рассчитать губительную дозу, чтобы не разъело днище кадки и пол. Конечно, учитывая микроклимат архива, не стоит надеяться на полную погибель растения, но все-таки поливка натуральным ядовитым растворителем — лучше, чем ничего.

Для того чтобы обсыпальник выпустил новый побег и нарастил зеленую массу, способную зацвести, в естественной природе уходит около десяти лет. А в среде архива… — пошевелила я губами, подсчитывая в сравнении с ожившими кустиками разъедалы, — пройдет как минимум год. Это же триста шестьдесят пять дней, и нужно прожить каждый из них! За год утечет уйма воды, и вообще, реки могут повернуться вспять.

— А как поживает Радик, то есть Ирадий?

— Учащийся вел себя дерзко или неподобающе? — спросил настороженно архивариус, и его кадык дернулся сильнее обычного.

— Что вы! Радик — вежливый и внимательный юноша. И добрый! — похвалила я друга, не покривив душой. — Просто мы виделись в последний раз в среду днем.

Начальника приятно взволновали слова о достоинствах племянника.

— Ирадий иногда бывает у меня. Он заходил вчера вечером, а сегодня готовится к экзамену.