Голос - Сильвен Доминик - Страница 19

Она присела. Выставила перед собой револьвер. Она просекла, что он прячется под тачками. Она смотрела не в ту сторону. Потом посмотрела, куда следовало, но он был уже слишком далеко. Еще три тачки до его собственной. Она шла вперед. Шум мотора. Какой-то нервный тип, не признавший в ней полицейского, нажал на клаксон. Ей пришлось выпрямиться. Спасибо типу. Скрип шин. Еще рывок. Он сунул руку под капот, нащупал ключ, отклеил его, привстал, сунул ключ в скважину. Щелчок.

— Не двигаться, Мендоза!

Инспекторша кричала наугад. Оттуда, где она стояла, она не могла его видеть. Мотоцикл. Треск мотора. Она заорала на мотоциклиста. Паршивец начал выяснять, почему она на него орет. Мендоза проскользнул в машину, включил зажигание и подал назад, смяв крыло припаркованного рядом «твинго». Теперь надо повернуть, чтобы спуститься на второй уровень. Вдруг он подумал, что его появление не пройдет незамеченным для охранников со второго уровня. Сдал еще назад, наехал на валявшийся на земле мотоцикл, полетели искры. В последний момент инспекторша успела отбросить мотоциклиста на капот другой машины.

Он увидел, как она стоит, расставив ноги, и целится в него. Сбил барьер у компостера, с жалостью подумав о своем «БМВ», обошедшемся ему в круглую сумму. Пуля пробила зеркало заднего вида. Поворот. Круто направо. Он увидел баки с бензином, сообразил, почему она не стреляла по мотору. Мендоза пригнул голову. Проехал первый бак, нажал на газ. Вторая пуля просвистела над головой. Он вырулил на выездной пандус, выехал на бульвар Османна. Одновременно с бабулькой на здоровенной тачке. Увидел старухин рот, сложенный в куриную гузку, воткнулся ей в правое крыло, повернул, смял крыло окончательно, нажал на газ. Теперь он был на нужной стороне, но, как и следовало ожидать, попал в пробку. Ему пришлось затормозить, потому что справа загудел грузовик. Кто-то прокричал его имя. С правой стороны какая-то фигура. Инспекторша навела на него револьвер.

Она заставила его лечь на капот. Надела на него наручники. Добрые парижане, не веря своим глазам, жали на клаксоны. Другие ржали. Она пнула его от всей души. Мендоза, прижавшийся телом к капоту, чувствовал тепло, идущее от мотора его некогда красивой, а теперь изуродованной машины. Лицо его было обращено к Триумфальной арке, он видел, как на ней толпятся туристы.

— Вы будете смеяться, капитан!

— Вряд ли.

— Я не знаю никакую Амелию. Мы сломали тачку и даром повеселили туристов.

— Не согласна. Раз ты убегаешь, значит, тебе есть что скрывать. Теперь мне придется копаться еще и в твоем прошлом.

Они накинули на него покрывало, царапавшее кожу. А может, все дело было в блохах с бродяги, который сначала тупо уставился на него, а теперь трепался не переставая, так что голова загудела. В машине, везшей его в комиссариат восьмого округа, самый подлый полицейский из всей команды, настоящий фашист, тот, что говорил с марсельским выговором, Паже, сказал, что ему не светит подать жалобу по поводу пропажи шмоток. Судью вряд ли заинтересуют его рассказы о Мортиции. Мендоза уже сомневался, правильно ли он поступил, когда пытался удрать от полиции. Просто какой-то приступ паранойи. Он представил себе, как Луи продал его полицейским, чтобы он рассказал им про дела Роберто с наркотиками. Тут-то Мендоза много чего знал. Может быть, даже чересчур, с точки зрения Роберто и его макак, этих типов, которые словно вчера из джунглей вышли. Болваны узколобые. Ублюдки, верящие в древесных духов. Но баба-инспектор зациклилась на какой-то Амелии. Еще одна сучка феминистка. И может быть, только по этой причине его и посадят.

Это бред какой-то— мариновать его столько времени. Время от времени заходил полицейский с бумагами под мышкой, делая вид, что совершенно им не интересуется. Но в одном ей не повезло — пьянчужка, частый гость в этой лавочке, кое-что знал о ней. Капитан Мартина Левин. Пьяница слышал разговор полицейских, которые его захомутали и думали, что он в отключке. Ошиблись. Глаза закрыты, но уши-то на месте: он слышал, как они перемывали косточки своей начальнице. Один считал ее хорошим профессионалом, второй— странноватой. Вот еще интереснее: пьяница узнал, что один раз ее чудом откачали. Легавый говорил, что это и случилось, потому что она странная. С этого момента Мендоза начал прислушиваться к болтовне соседа, хотя дух от него шел такой, что мертвецу тошно станет.

— Ее чудом откачали, говоришь, а подробности знаешь?

— Ее нашли совсем съехавшей.

— Где это?

— Ты что, совсем того? Не врубаешься, приятель.

— Я тебя спрашиваю: где ее нашли?

— Да откуда мне-то знать? Не буду же я спрашивать у двух легавых!

— Они оба знали, что она влипла в плохую историю, или один другому рассказывал?

— Оба знали. Но у каждого было свое мнение по этому поводу. Сплетничали, как бабы. Прямо как я, ха-ха!

— Ну, так легче время убить. Уверен, что ты растягиваешь удовольствие, чтобы мы не поцапались. Так ведь?

— Слушай, дружочек. Если ты мне расскажешь, почему под покрывалом ты в чем мать родила, я тебе скажу все, что знаю. Ты что, извращенец?

«Вот не было печали», — вздохнув, подумал Мендоза. Он выдал пьянчуге невероятную историю о гулянке в шестнадцатом округе, о полицейских, ворвавшихся кавалерийским наскоком, и о неожиданном повороте событий в тот момент, когда они тоже стали раздеваться, чтобы вступить в игру. Кончилось тем, что загребли всех, кроме жены и сестры одного министра. А он сам выскочил в окно голышом, чтобы попытаться добраться до своего дома в восьмом округе, а вместо этого напоролся на Левин и ее молодцов. Парень слушал, раскрыв рот. Он все скушал. Мендоза похвастал, что у него на вечеринке было шесть партнерш, причем последняя, самая лучшая, блондиночка, была как две капли воды похожа на Памелу Андерсон. «И откуда я все это взял?» — спросил он сам себя, ухватив пьяницу за вонючую глотку, чтобы тот перестал, наконец, ржать, сосредоточился на нем и закончил свою историю.

— Все, что я знаю, это что она напоролась на какого-то больного, а потом ее нашли догола раздетую на обочине. Она убежала, выпрыгнув из окна. Прямо как ты, смешно, да? Вот я и вспомнил эту историю, когда увидел тебя в наряде для стриптиза. Если вспоминать обо всем, что знаешь, конца бы не было, а, приятель? Ну, расскажи мне еще про блондиночку. Она говорила что-нибудь этакое, пока ты ее обихаживал?