Черные шляпы - Калхэйн Патрик - Страница 23

Джонни вежливо поднял руку.

— Мистер Капоне, я рассмотрю ваше предложение. А сейчас у меня есть клуб, которым надо руководить. Добро пожаловать вниз, садитесь за столик и посмотрите наше шоу. Если будете вести себя, как следует.

Капоне выскочил из кресла, словно ядро из пушки. Он поставил руки на стол и наклонил свое пухлое цветущее лицо вплотную к бледному лицу Джонни.

— Ты хочешь сказать, что мы нецивилизованны, мистер Йель и я?! — заорал он.

Уайатта ошеломило, сколь быстро среагировал Бэт.

Будто позабыв о своей хромоте, бульдог Бартоломью внезапно оказался позади кресла, с которого вскочил Капоне, и мгновенно ткнул маленькое дуло револьвера между складками на толстой шее громилы.

— Тебе и твоим ребятам пора идти, — сказал Бэт.

Двое подручных ринулись вперед.

Уайатт взял на себя того, что был к нему поближе, треснув бандита под колено, еще не до конца встав с дивана. У парня — а это был лысый — словно мир ушел из-под ног. Уайатт опустился на колено и быстро вытащил из его наплечных кобур оба револьвера, тут же наставив их на кудрявого, который еще не успел вытащить свое оружие.

— Согласен. Вам, парни, надо поторапливаться, — заявил он, медленно вставая.

Джонни тоже выхватил револьвер из ящика стола, и веселая троица — сын Дока Холидэя, Бэт Мастерсон и Уайатт Эрп — погнали троих бруклинских гостей через главный вход, которым столь редко пользовались. Уайатт держал в руке только один из двух отнятых у них револьверов, второй он заткнул за пояс, решив, что два револьвера — чересчур, слишком смахивает на шоу.

Они проявили значительную сдержанность, не дав ни одному из гостей пинка под зад, когда те стали спускаться на тротуар по лестнице из восьми ступенек.

— Вы круто облажались, — зло бросил им Капоне, обернувшись.

Это, похоже, было адресовано всем, но первым ответил Уайатт:

— Возможно, да, — сказал он, наставляя револьвер на голову Капоне, огромную, как тыква с Хэллоуина. — Еще не поздно тебя пристрелить.

И тут все трое громил припустились бежать по ночной улице, едва не врезавшись в несколько парочек, прогуливавшихся по тротуару поблизости от кабака.

Изнутри на происходящее смотрели несколько ужинавших посетителей, которые видели, как непрошеных гостей вывели под дулами револьверов. Они толклись и шептались между собой, широко раскрыв глаза от удивления. Два официанта среди них тоже выглядели ошеломленными.

— Не о чем беспокоиться, народ, — успокоил всех Джонни, затыкая револьвер (маленькую никелированную штучку с перламутровой рукоятью) в карман пиджака. — Идите, ваши блюда ждут вас.

Затем хозяин повел Уайатта и Бэта обратно в свой кабинет.

— Теперь ты понимаешь, о чем я говорил, — шепнул Бэт Уайатту, когда они усаживались в кожаные кресла, а Джонни возвращался на свое место за столом. — Видишь, почему мать этого мальчика хотела, чтобы ты уговорил его?

— Я действительно хочу уговорить его, — сказал Уайатт Бэту успокаивающе. Затем он повернулся к сыну Дока.

— Джонни, ты не думал слегка развернуть здесь игорный бизнес? — спросил он.

Бэт закрыл лицо руками.

— У тебя здесь куча свободного места, — продолжал Уайатт. — Эта передняя комната, музыкальная, можно начать с того, что поставить игровой стол там. Фараон, покер. Куча народу в этом городишке могут загореться желанием поразвлечься, сыграв кон-другой с такими людьми, как старина Уайатт Эрп, если, конечно, это не звучит слишком нескромно.

Джонни тихо засмеялся, откинувшись в кресло и улыбаясь.

— Нет… нет, Уайатт. Вы отнюдь не говорите нескромно.

Часть вторая

Кроем тигра[5]

Глава 7

Аль Капоне не был долбаным вором.

И этим бизнесмен из Бруклина, двадцати одного года от роду, немало гордился. Конечно, давным-давно, когда он тусовался с подростковыми бандами, он участвовал в типичном мелком воровстве, свойственном нежной поре детства — отнять деньги на ланч, перевернуть тележку, вывалив на мостовую хлебницы, чтобы подобрать несколько свежих булок. Детские забавы — не хуже, чем дергать за бороды стариков, бить окна и уличные фонари.

И никто не скажет, что он не получил хорошее, приличное воспитание. Его папа, Габриеле, был брадобреем, его мать, Тереза, — швеей, любящей, доброй и изумительно готовившей женщиной, о чем живо свидетельствовали его нынешние сто килограммов веса, продолжавшие копиться. У папы было дело, а еще он читал и писал по-английски, благодаря чему Капоне очень быстро поднялись, прожив всего пару лет в действительно мерзком жилище.

Однако память о нищете навсегда осталась с молодым Элом. Вряд ли он забудет, как семья из шести человек (у него было три брата) жила в двух тесных комнатах безо всякой мебели, газа и электричества, а холодная вода была только в кране в коридоре. Топили керогазом, на котором мама готовила еду, а в туалет приходилось ходить в скворечник на улицу, где было всего две дырки в полу на весь чертов дом.

Жилось трудно, как и везде на Сэндз-стрит, шедшей вдоль бруклинской военно-морской верфи со всем ее бедламом. В его ушах постоянно звенело от грохота работ на верфи и шума проходящих кораблей, перемежающегося с криками чаек, ноздри раздирало от едкого запаха нефти, гниющих водорослей и соленого запаха морской воды. Смрад канала Маргариток — рукотворной дороги для барж, заболоченного коричневого шрама, перечеркнувшего лицо Бруклина, — мог вышибить слезы из глаз взрослого мужчины, что уж говорить о маленьком ребенке. И это было не самое худшее.

А худшее? Салуны, бордели и ломбарды, игровые точки и кабинеты татуировщиков — все для обслуживания развязных пьяных матросов, заполнявших тротуары Сэндз-стрит, заваливавших сточные канавы использованными презервативами из овечьей кишки и битыми пивными бутылками. Он до сих пор чувствовал тошноту, подкатывающую к горлу, только завидев флотскую форму.

Папина профессия, какой бы честной она ни была, давала буквально гроши. Годами пожилой человек помогал другим брадобреям и работал неполный день в бакалейных лавках, где его знание английского было существенным подспорьем, и наконец смог открыть свой собственный кабинет брадобрея на 69-й Парк-авеню. Это был Бруклин, шаг вперед, но, конечно, еще не Манхэттен. Семья занимала квартиру прямо над кабинетом, пользуясь такой роскошью, как электричество, канализация и даже мебель, а также терпела такую необходимость, как пара квартирантов.

Воспоминания Эла об этих годах были чудесными. Новые соседи, в основном ирландцы, а еще китайцы, шведы и немцы. Он вырос среди разношерстного народа, что дало ему возможность стать парнем, способным общаться с кем угодно. Его родня была из Неаполя, и его всегда удивляло и разочаровывало, как это итальянцы могут конфликтовать друг с другом — южане против северян, а сицилийцы против всех сразу.

Черт, на самом деле он уже не был итальянцем. Он родился здесь. Американцем.

Начав учиться в средней школе номер 7 в окрестностях военных верфей, он потолкался с самыми крутыми ирландскими мальчишками из «Рыжих карманников» и остался непобежденным во всех драках, при этом учась на твердые четверки. Когда они переехали, он оказался в средневековой тюрьме, замаскированной под среднюю школу номер 133, чьи учителя, в основном женщины-ирландки, толкнули его на плохую дорожку. Монашки научили этих молодых девок стучать линейкой по непослушным пальцам, и Эл не собирался терпеть такое дерьмо.

Именно тогда он начал чаще тусоваться с подростковыми бандами, и количество его прогулов резко пошло вверх, а оценки — вниз. В конце концов одна такая ирландская сука-учительница дала ему пощечину, а он залепил ей в ответ. Какого черта! Он и так доучился до седьмого класса, мало кто из парней учился так долго.

Вскоре семья снова переехала, в еще более приличный район Бруклина, в отдельный дом на Гарфилде, тихое место, заставленное рядами частных домов и тенистых деревьев. И, что лучше всего, неподалеку был бильярдный зал, где они проводили время с папой, и его старик передавал ему все свои немалые умения в том, что касается бильярда. Единственное, чему в тот момент учился его четырнадцатилетний отпрыск.