Сошедший с рельсов - Сигел Джеймс - Страница 34

Один раз в бар. И то по делу.

– Нет.

– Мистер Бойко рассказывал вам о себе?

– В каком смысле?

– О своей жизни.

– Нет. Мы разговаривали только о корреспонденции.

– О корреспонденции?

– Ну… если мне требовалось что-нибудь отправить.

– У-гу. И все?

– Как будто.

– А о чем еще?

– Простите?

– Вы сказали «как будто». О чем он еще говорил с вами?

– О спорте. Мы говорили о спорте.

– Мистер Бойко – болельщик?

– По-моему. Мы с ним оба болельщики «Янки».

Я изо всех сил старался употреблять настоящее время, когда упоминал Уинстона. Это было не так-то просто. Я все время представлял, как он лежит у подножия горы отбросов.

– Понятно. Значит, вы говорили о корреспонденции и о спорте?

– Насколько я помню.

– И все?

– Да.

– Вы не знаете, мистер Шайн, как к Уинстону попали десять тысяч долларов?

– Что? – изобразил я удивление и одернул себя: «Не переигрывай. Ты же его прекрасно слышишь».

– В квартире мистера Бойко обнаружены десять тысяч долларов. У вас нет соображений, откуда он мог взять такие деньги?

– Нет. Конечно, нет… Откуда…

Я прикинул, есть ли у полицейских разрешение на проверку в брокерской конторе Дэвида Лернера. Знают ли они, сколько акций я продал в последнее время? Не удивило ли их это? Впрочем, с какой стати полиции подозревать, что я отдал деньги Уинстону Бойко! Я паниковал на пустом месте.

– В вашей компании украдено несколько компьютеров. Один – на вашем этаже.

– Было дело.

– Вы никогда не видели мистера Бойко в здании после работы? Его работы, разумеется.

Компьютеры. Паламбо спрашивал меня о компьютерах. Ну конечно! Уинстон – вор. Уинстон – бывший зек. Детектив допрашивал меня, поскольку подозревал, что Уинстон заколачивал деньгу, продавая компьютеры. Детективу требовался свидетель. Бойко свистнул несколько компьютеров, нажился и смылся.

– Вот сейчас вы сказали, и я вспомнил. Видел его как-то раз вечером, когда задержался допоздна.

– Где именно?

– Да вот тут, в коридоре.

– А была ли у него какая-нибудь причина находиться в это время на вашем этаже?

– Насколько я могу судить, нет. Тогда мне показалось это странным. – «Я снова его убиваю, – подумал я. – В первый раз, когда он был жив. А теперь, когда он умер».

– Вы потребовали от него объяснения? Спросили, чем он занимается?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Не спросил, и все. Он был в коридоре. Я в своем кабинете. Я ведь понятия не имел, можно ему тут ходить или нет.

– Хорошо, мистер Шайн. – Паламбо захлопнул записную книжку и убрал в карман. – Полагаю, на сегодня достаточно. Спасибо, что уделили мне время.

– Ради Бога, – ответил я, хотя не был уверен, что употребил самое подходящее слово. Именно сегодня. – Надеюсь, вы его найдете.

– Я тоже. Видите ли, мистер Бойко был очень дисциплинированным человеком и регулярно являлся к своему куратору из полицейского участка. Ни разу не пропустил встречи. Ни одной. Вы знали, что он сидел в тюрьме?

– Что-то слышал. Да-да, конечно. Это он вам сказал, что Бойко пропал? Куратор?

– Нет. – Детектив посмотрел мне прямо в глаза, как влюбленный, желающий убедить подругу в искренности своих чувств. – У нас с мистером Бойко были деловые отношения. Понимаете?

Я не понимал.

Я проводил детектива Паламбо по коридору до лифта: хотел проверить, не собирается ли он заглянуть к кому-нибудь еще, но он пошел прямо на выход. А я так и не врубился в его замечание: «У нас с мистером Бойко были деловые отношения».

Какие такие отношения?

Лишь впоследствии, прокручивая в голове наш разговор, скрупулезно анализируя вопросы и ответы и стараясь понять, не оступился ли я, не дал ли – пусть незначительный – повод детективу усомниться в моих показаниях, я догадался, что за отношения могли быть у офицера полиции и бывшего зека.

На каких условиях?

Вот что меня беспокоило. Люди пропадают постоянно. Разве не об этом твердят скучные копы в вечерних новостях? Родители, потерявшие от горя рассудок, обвиняют полицию в бездействии, мол, их сын или дочь Бог знает где, им ясно: что-то случилось. А им отвечают: если полицейские станут бегать за каждым подростком, который вовремя не явился домой, то не смогут ловить опасных преступников.

Полиция не имеет обыкновения бросаться на поиски даже пропавших детей. А Уинстон был отнюдь не ребенком. И к числу важных персон не принадлежал. Если на то пошло, по меркам полиции он занимал предпоследнее место, опережая только черного трансвестита, сидящего на героине.

И вдруг его разыскивает полиция.

На каких условиях?

Я снова мысленно прокрутил слова детектива: «У нас с мистером Бойко были деловые отношения. Понимаете?»

Да, теперь понял.

На каких условиях?

По фильмам, телешоу, газетам я знал: полицейским разрешалось принуждать бывших заключенных к сотрудничеству. Те делились с ними информацией, боясь снова загреметь в тюрьму. Или рассчитывая, что полиция закроет глаза, если им вздумается поправить свое материальное положение воровством компьютеров.

На каких условиях?

Теперь я знал, на каких условиях, Уинстон.

«Давай-ка повторим условия… Чтобы потом не было никакой путаницы».

Так он сказал в машине у линии железки номер семь.

«Давай-ка повторим условия».

Почему он так настаивал? Почему хотел, чтобы я произнес это вслух? Да потому, что мои слова обеспечивали ему свободу. Он должен был предъявить мои слова полиции.

«Давай-ка повторим условия».

У полицейского и бывшего зека могут быть только такие отношения: один спрашивает, другой отвечает – доносит, нашептывает.

«Давай-ка повторим».

Не будет слов, не будет записи на пленке, кто тебе поверит? Такая большая шишка – и ты, который курил дурь, продавал травку, а теперь освобожден под честное слово… «И что он от тебя хотел? Ну-ка, повтори, Уинстон».

Давай-ка повторим.

Паламбо ведь признался, что опрашивал не всех.

Только меня.

Сошедший с рельсов. 29

Все, что случается, имеет причину и цель. Так полагала Диана.

Я всегда относился к подобному образу мыслей недоверчиво, но теперь мой скептицизм дал трещину.

Взять хотя бы субботу после встречи с Паламбо. До странности теплую, с лужами размокшей грязи, которая засасывала мои ботинки, пока я собирал мусор на заднем дворе. Я целиком сосредоточился на этом занятии – лишь бы не думать о другом.

Я пребывал в страхе и панике, но пытался не дать тревоге вырваться наружу.

И когда Диана спросила от задней двери что-то насчет автостраховки, я едва понял, о чем речь.

– Нужно возобновить страховку машины, – сказала она.

Я кивнул, как болванчик на панели автомобиля, мотающий башкой от малейшего колебания воздуха. Жена поинтересовалась, где лежит полис. Я ответил и вернулся к мусору.

Через десять или пятнадцать минут Диана снова появилась у задней двери. На сей раз у нее было такое лицо, что у меня холодок прошел по коже.

Сначала я, естественно, подумал о дочери. Что-то стряслось с Анной. Надо бросать мусорный мешок и бежать в дом, выводить ее из коматозного состояния. Но в этот момент я увидел Анну: дочь продефилировала мимо окна своей спальни на втором этаже под самые свежие вопли П. Дидди. Дочь выглядела вполне нормально.

Что же в таком случае произошло? Я мысленно отмотал пленку событий назад.

Я убирал двор. Диана вышла мне что-то сказать – ах да, про нашу страховку, И спросила, где лежит полис. Я ей ответил: "Разумеется, в алфавитном шкафу со всеми делами. Страховки под буквой "С"".

Но ее интересовала автомобильная страховка. В хаотичном хранилище документов семейства Шайнов эта страховка вполне могла оказаться в папке с литерой "А".