Дитя Одина - Северин Тим - Страница 52

Увидев, как он утонул, я понял, что с раненой рукой не доплыву до ждущих судов. И я побрел обратно к земле, и боги сделали так, что меня никто не тронул. Промокший насквозь, дрожа от холода и ужаса, я выбрался на берег и, как раненый зверь, огляделся в поисках убежища, где мог бы укрыться от врагов. В половине склона я увидел заросли кустарника на опушке леса, выходившего на поле боя. Умирая от усталости, я дотащился до этого укрытия, на последней сотне шагов едва дыша от изнеможения и страха, что меня обнаружат. Но ничего не случилось, и, добравшись до зарослей, я не остановился, а побрел дальше, пока не наткнулся на колючие кусты. Я упал на колени и пополз, прижимая раненую руку к груди, — так лисица с перебитой в капкане лапой ищет спасения. Углубившись в самую чащу, я рухнул и лежал, стараясь отдышаться.

Наверное, какое-то время я лежал без сознания, пока в мое бесчувствие не проникли звуки пения, и я решил, что это обман слуха. Я слышал звуки гимна, который моя бабка, жена Эйрика Рыжего, пела в Хижине Белого Зайца в Гренландии. Потом звук повторился, но пела не женщина. Это был мужской хор. Я прополз несколько шагов вперед и увидел, что мое убежище не столь глубоко и потаенно, как я думал. Кусты неширокой полосой окаймляли опушку леса. За ними начиналась молодая дубрава. Между стволами оставались широкие открытые пространства, и ближайший ко мне ствол мог показаться колонной какого-то храма, ибо на лесной подстилке стоял большой переносный алтарь. Пение же исходило от полудюжины священников Белого Христа, проводивших какой-то обряд со священными символами в руках — крестом, чашей и даже несколькими свечами. Один из участников обряда был примерно моего возраста, он нес большое блюдо, накрытое куском ткани. Главной фигурой у алтаря был старый человек, — пожалуй, ему было далеко за шестьдесят, — седовласый и сухопарый. Я решил, что это священник высокого чина, ибо все остальные священники обращались к нему с большим уважением и, хотя он был с непокрытой головой, но одет богато. Потом донеслось лошадиное ржание, и слева от себя я увидел большую палатку, наполовину скрытую среди деревьев, стоявшую там, откуда видно было все поле битвы, то поле, которое я только что покинул. У палатки топталось с полдюжины норвежцев. Затуманенной своей головой тщетно я пытался найти связь между палаткой и церковным обрядом, когда вдруг раздался громкий треск. Из кустов, точно огромный разъяренный зверь, вывалился Бродир. Он тоже, очевидно, прятался здесь от врагов. А теперь, хромая, явился из чащи, и я мельком заметил у него на правом боку покрытую коркой полосу, запекшуюся кровь из раны. Бродир все еще держал в неловкой своей левой руке секиру, но почему он вырвался из укрытия навстречу неминуемой смерти, я сразу не сообразил. Я видел, как Бродир бросился на священников, и молодой человек с блюдом в руках попробовал отразить его нападение. Юноша заступил ему дорогу и поднял металлическое блюдо, как щит, но Бродир сбил его одним неуклюжим тычком секиры, оставив на месте руки культю, из которой брызнула кровь. Бродир издал странный низкой рев, и еще раз неловко взмахнув левой рукой, ударил старика секирой по шее, почти отделив голову от туловища. Старик рухнул на землю, словно сразу превратился в груду тряпок, вооруженные люди подбежали слишком поздно. Кто-то стал на колени, чтобы поднять упавшего священника, иные, в ужасе от необыкновенных размеров Бродира, настороженно обступили его и начали сходиться. Бродир не сопротивлялся, но только стоял, слегка покачиваясь, боевая секира бессильно висела в левой руке. Внезапно он задрал голову и вскричал:

— Пусть молва идет из уст в уста — Бродир убил короля Бриана!

И в этот миг я понял, что ведовской знак — черный ворон на стяге — оказался обманом, достойным Одина Обманщика. Я, последний из тех, кто нес этот стяг на высоком древке, выжил, хотя мы и проиграли битву. Напротив, наши недруги, выиграв битву, потеряли своего вождя. Я был свидетелем победы короля и смерти Бриана Борома. Воины медленно теснили Бродира. Казалось, враги хотели взять убийцу их короля живым. Они выставили перед собой щиты и наступали сторожко и неторопливо, заставляя Бродира отходить к тем самым кустам, где затаился я. Больше, чем когда-либо, Бродир походил на большого раненого медведя, но теперь, в конце лесной охоты, зверя этого загнали в угол. И вот ему больше некуда пятиться. Путь к отступлению преграждала чаща, а он все держался лицом к врагам. Еще один шаг назад, и вот он споткнулся и упал. Охотники рванулись вперед, всем скопом навалившись на зверя, и придавили Бродира в трещащем месиве веток и сучьев. От ужаса я вновь потерял сознание, и последнее, что я видел, были кружащиеся вороны с железными клювами, птиц становилось больше, больше, пока все небо не стало черным.

ГЛАВА 16

Очнулся я от резкого болезненного удара. Сначала мне показалось, что это дергает раненая рука. Но боль исходила с другой стороны. Я открыл глаза и увидел ирландского воина, который, склонившись надо мной, рукоятью меча, как молотком, неловко забивал заклепку на железе, оковавшем мое правое запястье. Он промахнулся и попал мне по руке. Повернув голову, я осмотрелся. Я лежал на истоптанной земле неподалеку от кустов, из которых меня выволокли в бессознательном состоянии. Около дюжины ирландских и норвежских воинов стояли спиной ко мне, глядя на то, что лежало у подножья дуба. То было тело Бродира. Я узнал его по блестящим длинным черным волосам. Его выпотрошили. Позже мне рассказали, что на этом настояли наемники из дружины короля. Они заявили, что Бродир, напав на безоружного, повинен в трусости и должен быть наказан надлежащим образом — ему вспороли живот и вытащили кишки, когда он был еще жив. Кишки намотали на ствол дуба. На самом же деле, как я подозревал, этим наемники просто пытались отвлечь внимание от своей собственной вины. Ни при каких обстоятельствах не следовало им оставлять короля без охраны.

Ирландец поднял меня на ноги и потащил за кандальную цепь прочь с места гибели Бриана Борома.

— Имя? — спросил он по-датски.

Это был низенький, крепкий человек лет сорока, одетый по обычаю ирландцев в штаны, вправленные в гетры, и свободную рубаху, поверх которой накинут короткий черно-коричневый плащ. Маленький круглый щит на ремне он закинул за спину и в свободной руке держал мою цепь. В другой руке он сжимал меч.

— Торгильс, сын Лейва, — ответил я. — Куда ты меня ведешь?

Он удивленно посмотрел на меня. Я говорил по-исландски.

— Ты что, из людей Сигтрюгга, из Дублина? — спросил он.

— Нет, я приплыл сюда на тех кораблях, с острова Мэн, но я не из дружины Бродира.

Почему-то вид у ирландца, когда он это услышал, стал очень довольный.

— Тогда почему ты дрался вместе с ними? — спросил он. Было очень сложно объяснять, как я оказался среди людей Бродира, поэтому я только ответил:

— Я у него присматривал за двумя волкодавами, был за псаря.

Сам того не зная, этими словами я решил свою судьбу.

Вскоре мы пришли туда, где остатки королевского войска собирали дань с поля боя. Простое правило гласило: первый, кто наложит руки на тело, сохраняет за собой добычу, коль скоро сразу разденет павшего и даст ясно понять, что именно он притязает на эту добычу. Иные победители уже щеголяли в нескольких слоях одежд и головных уборах, напяленных один поверх другого, многое было замарано кровью. Иные тащили в охапку по четыре или пять мечей, словно дрова из лесу, а иные набивали мешки башмаками, ремнями и рубахами, снятыми с их павших товарищей. Какой-то ирландский воин собрал ужасный урожай — три отрубленные головы, которые, связав за волосы, бросил наземь. Иные, сбившись в кучу, спорили о вещах более ценных — кольчугах или нательных украшениях. Такие споры чаще возникали между свежими дружинниками Малахи и уставшими в битве воинами Бриана, которые, собственно, и добились победы. Последние, как правило, выигрывали спор, ибо стылый усталый блеск в их глазах означал, что, пролив столько крови, они твердо намерены получить свою награду, даже если вновь придется биться, теперь уже со своими.