Его величество Человек - Файзи Рахмат - Страница 55

—Уже лучше, сынок... Ляна плакала или мне почудилось?.. Ты не ругай ее.

—Не волнуйтесь, ойи, я ее вовсе не ругал. Ойи, помните помощника Ахунбабаева? Я случайно встретился с ним. Он вам кланяется.

—Спасибо ему, сынок,— с трудом прошептала Мехриниса.

Ляна принесла пиалушку чая, накапала микстуру и склонилась над Мехринисой. Коле показалось, что девочка за один день как-то повзрослела. Удивительно точные слова сказала она Ренату...

—Чем-нибудь помочь тебе? — спросил Коля сестру.

—Приподними чуть-чуть голову маме.

Мехриниса приняла лекарство и в изнеможении откинулась на подушки.

Поздним вечером пришел Исмаилджан.

—Не обессудьте, апа, запоздалого гостя. Ведь иду к вам, как к себе домой,— улыбнулся он Мехринисе.

—Зря вы беспокоились, мне уже лучше. Ренат нашелся.— Мехринисе действительно немного полегчало после лекарства, и она открыла глаза.

—И прекрасно!.. Я на минутку, сейчас уйду.

Исмаилджан отвел Колю в сторонку, мальчик рассказал ему о событиях дня.

—Досталось тебе, сынок,— пожалел его Исмаилджан.— Завтра на работу можешь не приходить. Присмотришь за матерью.

—Здесь будет Ляна. Я по пути только зайду в школу, скажу учительнице, что Ляна пропустит несколько дней.

Прощаясь у калитки с Колей, Исмаилджан поймал себя на мысли, что так спокойно он покидал этот дом только в ту пору, когда его провожал сам Махкам-ака.

—Всего доброго, уста,— с улыбкой сказал он мальчику.

Закрывая калитку на цепочку, Коля все время слышал эти слова. «Уста»! Сердце мальчика сильно билось. Хотелось помечтать, подумать. События последних пяти дней — с отъезда отца (как крепко обнимал его отец на вокзале!) до той лунной прохладной ночи — тесно сплелись в его сознании. Надо было восстановить их в памяти, не торопясь осмыслить все по порядку. Лишь бы никто не помешал, не охладил чистых порывов, лишь бы никто не упрекнул, что он нашел для своих размышлений неподходящее время,..

В темном углу двора сонно вздохнула корова. Коля вздрогнул, но тут же рассмеялся. Паутина мыслей порвалась. Он почувствовал, что стало холодно. А небо было ясным, высоким. Проследив глазами путь падающей звезды, Коля вдруг вспомнил страшное, полузабытое. Вот так же беззвучно в темной ночи чертили небо ракеты, и люди замирали в страхе. Ракеты предвещали начало артналета, а вслед за ними слышался гул моторов, с визгом взрывались бомбы, и, казалось, горела земля под ногами. До сих пор Коля удивлялся, как ему удалось выйти живым и невредимым из этого ада. Более месяца он ехал в разных поездах. Поезда бомбили, пылали вагоны. Не раз на глазах мальчика погибали люди. Он голодал, замерзал, страдал от духоты и жары. Однажды его чуть не раздавила толпа бежавших куда-то в паническом страхе женщин... Коля не мог вспомнить, как он оказался на ташкентском вокзале. Какой-то железнодорожник взял его за руку и повел в эвакопункт, забитый малышами. Коле показалось, что люди, раздававшие детям пищу, смотрели на него с недоумением: такой большой мальчик, а, словно младенец, тянет руку за куском хлеба. Он ушел с эвакопункта, скитался по улицам чужого города, не зная, сколько будет так ходить, где найдет пристанище, что станет делать. Он не особенно-то и задумывался над этим, воспринимая бродячую жизнь как нечто неизбежное. Куда мог деться мальчик, оставшийся без родителей, никому не известный, никому не нужный? В городе, хоть до него не докатилась война, жизнь шла трудная, неспокойная — это Коля видел и понимал. А вообще-то он почти ко всему был безразличен. Ни журчание воды, ни трамвайный скрежет, ни звуки музыки — ничто не интересовало его. Он бродил словно по пустырю. Проголодавшись, шел на базар или на трамвайную остановку, помогал одному-другому донести до дому тяжелую ношу и, если давали деньги, покупал что-нибудь съестное. Ему не раз советовали пойти в детдом, но Коля не верил, что тамошняя жизнь лучше той, которую он вел. Несколько дней он проработал в какой-то столовой. Повар с огромными усами на румяной физиономии сжалился над ним и взял его таскать воду и выливать помои. Там же, в столовой, Коля оставался и на ночлег, но повара забрали в армию, а женщина, заменившая его, и близко не подпускала Колю к работе. Тогда и услышал мальчик о кузнеце Махкаме-ака. Как-то в чайхане вслух читал газетную статью о его семье пожилой рабочий с перевязанной рукой. Коля подумал, подумал и разузнал адрес Махкама-ака.

Семья кузнеца отогрела его. Коля вдруг увидел, что вокруг совсем не пустырь, что жизнь не такая бессмысленная штука, как ему представлялось, что, кроме забот о том, где и как поесть, на свете существует множество других важных и увлекательных дел.

После того как Коля пришел в дом Махкама-ака, к нему вернулась счастливая способность видеть мир прекрасным, получать наслаждение от хорошей музыки, от купания в речке, волноваться и страдать, когда кому-то в большой семье бывало не по себе. С уходом отца на фронт на его плечи легла огромная ответственность. Все, что было до того, было дет

ством, теперь Коля стал взрослым. Он понял смысл слов «человек родился заново». В этом доме родился заново он сам, вырос, обрел родителей, младшим он сейчас вместо отца. «Уста»! Коля улыбнулся, но тут же посерьезнел: «Только бы мама скорее поправилась!» На душе опять стало тревожно...

—Коля! Ты что там делаешь?

На айване, освещенная серебристыми лучами луны, стояла Ляна.

—Ляна, досмотри, какая луна — круглая, огромная, как тыква.

Девочка с тазом в руках спустилась во двор.

—Вырвало ее,— хмуро сказала она.

—Опять?

Мехриниса уснула далеко за полночь, спала она беспокойно, металась, стонала. Коле стало жалко Ляну — девочка на ногах не стояла. Он заставил ее лечь, а сам до рассвета просидел у постели матери. Светало, когда его сморил недолгий сон. Ляна подоила корову, дала пойло теленку, а Коля собрался уже на работу, и тут пришла врач. Осмотрев Мехринису, она сказала, что ее надо немедленно положить в больницу. Мехриниса сопротивлялась, слабым голосом доказывала, что дома ей лучше, но врач не стала и слушать. С воспалением легких не шутят.

Дети примолкли. Не было слышно даже Леси, обычно пристававшей ко всем и без умолку болтавшей. Все ходили на цыпочках, разговаривали полушепотом. Перед завтраком ребята вдруг, не сговариваясь, вошли к матери. «Если я лягу в больницу, что станет с ними?» — думала в ужасе Мехриниса. Она не смогла даже приласкать, ободрить детей, только бормотала что-то невнятное, стараясь не показать, как ей плохо. «А что, если настал мой час и я умру, пойдут ли они за моим гробом, плача и причитая? Будут ли ходить на кладбище, как Батыр, будут ли вспоминать меня или на другой же день разойдутся в разные стороны?.. Нет, нет, не такие это дети...» Мехриниса закрыла глаза.

Дети испугались.

—Не закрывайте глаза, джан ойи! — Абрам кинулся к матери.

—Мне легче. Не бойся... Вы же опаздываете в школу. Скорее идите пить чай... Спасибо, детки мои, спасибо,— тихо сказала Мехриниса.

Дети на цыпочках пошли к двери. Провожая их внимательным взглядом, больная подмечала все: осторожную поступь, печальные глаза, понуренные головы, беспомощно повисшие руки. Последней вышла Галя. Чулки у нее на ногах были разного цвета. «Да,— подумала Мехриниса,— я нужна им!» Эта мысль на несколько мгновений словно исцелила ее, она почувствовала себя сильной, крепкой, какой была в молодости, в те далекие дни, когда все казалось великолепным и жизнь дарила одни радости... Но ведь только теперь пришло настоящее счастье. Мехриниса впервые ощутила его в ту минуту, когда прижала к груди Батыра и у нее сладко затрепетало сердце, но окончательно и вполне осознала его только сегодня, сейчас. Счастье ее — это дети! Захотелось обнять их, каждого, ощутить тепло детских волос, взглянуть в ясные, живые глаза. Но бедная Мехриниса даже привстать не смогла и только прошептала:

—О аллах, если настал мой час, я согласна... Но не лишай меня... Я хочу сказать не то: не лишай этих детей радости! Позволь мне жить только для них. Пусть им будет хорошо. Прошу тебя, умоляю... Нет, требую!..