Его величество Человек - Файзи Рахмат - Страница 51

—Во что ж ты платье-то превратила! Только утром надела чистое,— укоризненно сказала Мехриниса, глядя на измазанную с ног до головы Лесю.— Так ведь несчастное платье в тазу сгинет. А это у тебя что? — повернулась мать к Гале, которая стояла со старым красивым кумганом[63] в руке.

—Металлолом,— радостно сообщила Галя.— Будем сдавать в школу.

—Разве можно сдавать совершенно целый кувшин? — всплеснула руками Мехриниса.

—Остап-ака сказал. Я думала, он не нужен,— чуть не заплакала Галя.

Карамат, дополаскивавшая большую кучу белья, засмеялась. Занятая стиркой, она не заметила, как дети извлекли откуда-то все эти вещи.

—Иди сними платье, умойся,— строго сказала Мехриниса Лесе.— Ляна, ты же большая, что ж ты не смотришь за ними?

Ляна молча взяла Лесю за руку и повела на айван.

—Ой, Караматхон, что же это вы делаете? — Румянец выступил на щеках Мехринисы.

Карамат улыбнулась, заканчивая свое дело. Она ни о чем не расспрашивала Мехринису, про себя радуясь, что та вернулась вместе с Ренатом.

—Вот видите, апа, всем несчастьям вашим конец, и стирке тоже,— Карамат развесила на веревке белоснежную простыню.— Устали, наверное. День сегодня такой жаркий... Захира только что ушла. Помогала мне.

—Как я вам благодарна! Пусть вернутся ваши близкие живыми!

С улицы, запыхавшись, держа за руки Сашу и Лешу, прибежал Коля. Увидев Рената, он бросил на него грозный взгляд.

—Скоро у отца перерыв, кто из вас отнесет ему обед?

Мехриниса поглядела на Сарсанбая, но он будто не заметил ее взгляда. Сарсанбай капризничал, не желая выходить на улицу в рваных брюках. «В чем ты был, когда пришел сюда, не помнишь?» — чуть было не вырвалось у Мехринисы, но она сдержалась, чтобы не обидеть мальчика. Мехриниса очень любила шустрого Сарсанбая, подвижного, как упругий резиновый мячик, озорного, но доброго и честного. Сарсанбай превыше всего на свете ценил справедливость. Из таких детей вырастают обычно хорошие люди, они низко склоняют голову перед правдой и всей душой восстают против зла.

—Я отнесу,— сказал Коля.

Колю насторожила необыкновенная тишина в мастерской. Только прислушавшись, он различил голоса вдали. Пройдя всю длинную кузницу, он увидел, что рабочие, тихо переговариваясь, столпились у дальнего окна.

—Он ведь все время думает о детях.

—Как не думать? Ты поставь себя на его место.

—Вот уже неделя, как он работает беспрерывно в две смены. Сколько мы ни уговаривали его отдохнуть, ни за что не соглашается.

Коля догадался, что речь идет об отце. Испуганный дурным предчувствием, он начал протискиваться вперед. В это время в дверь торопливо вошла медсестра. Люди расступились, и Коля увидел, что на деревянной лавке лежит, безжизненно свесив руки, Махкам-ака.

—Дада! — Коля рванулся вперед.

Сали-уста удержал мальчика.

—Ничего страшного, сынок. Переутомился он.

От лекарства ли, от крика ли Коли, но Махкам-ака открыл глаза и, точно очнувшись после сна, с улыбкой оглядел окружающих. Потом протянул руку сыну, пытаясь встать.

—Не вставайте, уста, подождите, выпейте вот это,— сказала медсестра, следя за его пульсом.

—Пусть чаю выпьет, вот чай.— Кто-то из рабочих подал

пиалу.

—Дада!..— Коля в страхе вглядывался в лицо отца.

—Устал я немного, Коля. Сейчас пройдет. Как там братишки, сестренки?.. Вот тебе и на! Такой взрослый джигит...

Держась за Колино плечо, Махкам-ака поднялся, сел рядом с сыном. Потом отхлебнул чаю.

—О, я же всех оторвал от работы! Да ничего и не случилось. Просто потемнело в глазах. Спасибо, доченька.

—Отдохните, уста. Сегодня вам нельзя работать! — предупредила медсестра.

—Правда, уста, поберегите себя,— добавил кто-то из кузнецов.

—Ничего, отдохнем, когда война кончится,— сказал Махкам-ака.

Все разошлись по своим местам. Возле Махкама-ака остались медсестра и Коля. Медсестра еще раз взяла руку Махкама-ака, стала считать пульс. Коля развязал узелок с обедом и вдруг, вспомнив, воскликнул:

—Ой, дада, я и забыл! Пришло письмо от Батыра-ака! Оказывается, он был ранен. Теперь скоро приедет.

Махкам-ака оторопело уставился на Колю. На лбу у него выступили капельки холодного пота. Медсестра, заметив, как сразу участился пульс у кузнеца, испугалась, подняла голову.

—Пишет он, куда ранили?

—В ногу. Шлет всем привет и просит быстрее ответить ему.

—Слышала, доченька? От сына письмо пришло. Жив он! Эй, друзья!

В шуме и громе, которые стояли в мастерской, никто не расслышал слабого голоса Махкама-ака. Лишь Сали-ата, случайно заметив, как тот шевелит губами, подошел поближе.

—Приятная новость, дорогой.

Сали-ата громко свистнул. В один миг стук умолк. Все окружили Махкама-ака, стали поздравлять его. Махкам-ака расстелил платок и поставил на него чашку с обедом.

—Ну, прошу, подходите, угощайтесь.

—И вы хотите отделаться этим? — смеялись кузнецы.

—Давайте раскошеливайтесь. Завтра среда, не забудьте сходить на базар. Если барана не будет, мы согласны на козу.

—Заколю барана! — обещал Махкам-ака, сияя от счастья.— Вот Коля молодец! Какую весть принес!

Смех, радость, шутки все еще не кончились, когда в дверь вошел паренек Колиных лет. Он поздоровался и начал перебирать пачку бумаг, зажатую в руке.

—Хамидов! — прочитал он вслух и взглянул на кузнецов.

Вытерев руки фартуком, Хамидов взял бумажку.

—Ахмедов!

Очередь дошла и до Махкама-ака. Ему тоже вручили маленький белый листочек, знакомый в военное время всем,— повестку о явке в военкомат.

В повестке предписывалось явиться с вещами в военкомат на другой день в одиннадцать утра.

Веселый разговор прервался, все разошлись по местам, но никто сразу не взялся за работу. Кузнецы уже привыкли, что их ряды постоянно редеют: одни уходили на фронт, других переводили на военные предприятия. Однако сейчас все разволновались, всех заботила судьба семьи Махкама-ака.

—Ни больше ни меньше — тринадцать душ! Что с ними делать? — встревоженно повторял Сали-уста.

—Ты уже не маленький, сынок. Крепись,— стоя у дверей кузницы, говорил Коле Махкам-ака.— Останешься главой семьи, старшим. Будет трудно, но что делать? Авось вернется и Батырджан-ака... Ну, иди, наверное, мать уже беспокоится. А может, пока ничего не говорить ей?

—Придете домой, сами скажете,— согласился Коля.

—Хорошо, скажу ей осторожно, не сразу. Иди, сынок...— Махкам-ака провожал Колю взглядом, пока тот не перешел на другую сторону улицы. «Хорошо, что он у меня есть. Уже большой, понятливый».

Это был действительно необычный день. Пожалуй, второго дня, до такой степени насыщенного событиями, еще не было в жизни Ахмедовых.

—Ойи, можно я покрашу брови усьмой?[64] — ласкалась к матери Леся.

—И я тоже хочу,— присоединилась к Лесе Галя.

—Рано еще тебе, пучугим [65].— Мехриниса обняла Лесю.

—Не говорите так.— Девочка обиженно взглянула на мать.

—А как сказать? Ну, кичигим [66].

—Скажите ей лучше «кучугим»[67],— вмешалась Галя.

—Ты сама щенок, поняла? — Леся бросила на Галю сердитый взгляд.

Галя высунула язык и убежала. Во дворе опять стало шумно. Мехриниса улыбалась, глядя на детей. В руках она вертела рваную рубашку Остапа, прикидывая, куда лучше поставить заплатки.

«Что-то долго Коли нет,— с беспокойством подумала Мехриниса, посматривая на калитку.— Наверное, о письме Батыра разговаривают... Напрасно я не дала письмо... Нет, хорошо сделала. Иначе муж и сегодня остался бы на вторую смену. К вечеру он вернется домой, скажу ему: «Хорманг, отец, с вас подарок за приятную весть». Интересно, что он ответит на это?..»

Ляна, уложив Марику спать, села за уроки. Раскрыла тетрадь, учебник, но вдруг с острой тоской вспомнила родную мать. В последние дни Ляна часто приставала к Мехринисе с просьбой узнать, как чувствует себя ее мама. У Мехринисы от этих просьб больно щемило сердце. Ляна стала грустной, задумчивой. Мехриниса замечала, что девочка иногда плачет, прячась где-нибудь в уголке дома или двора. Мехриниса обычно старалась в эти минуты занять чем-нибудь Ляну, а потом решила сказать ей горькую правду.