Его величество Человек - Файзи Рахмат - Страница 28

—Что же ты молчишь? И ты плачь.

Сарсанбай принял его слова за чистую монету и заревел во весь голос. Вбежала испуганная Мехриниса.

—Ой! Что тут случилось?

Махкам-ака пожал плечами, недоуменно обводя взглядом плачущих детей. С его мыльных рук капала пена. Так ничего и не поняв, он повысил голос:

—Хватит! Замолчите сейчас же!

Дети моментально умолкли.

—Ну, почему ты плакал? — спросил кузнец у Вити.— Ну, скажи!

—Зачем вы Остапа стали звать сынком? Ведь я ваш сын.

—И ты мой сын, и он, и Абрам, и Сарсанбай. А Галя моя дочь. Понял? Все вы мои дети.— Махкам-ака старался говорить спокойно, мягко, ласково улыбался.

Витя еще больше надулся и продолжал сидеть, свесив ноги и шмыгая носом.

—Ну, доченька моя, тараторка, ты почему заплакала? — обратился Махкам-ака к Гале.

—Из-за Вити. Я подошла к нему, спросила: «Почему плачешь?» А он больно ущипнул меня.

—Вот как! — Махкам-ака бросил на Витю сердитый взгляд.

—Ну а с тобой что произошло? — обратился кузнец к незаметно появившемуся среди них Абраму.

—Да я же не плакал, дада,— ответил тот удивленно.

—Он только ночью плачет,— буркнул Витя.

—А ты почему плакал? Такой большой мальчик! — спросила Мехриниса, подходя к Сарсанбаю.

—А мне сказали: плачь, вот я и заплакал.

Все весело и дружно рассмеялись.

Когда дети смолкли, Махкам-ака решил расспросить Остапа. Тот по-прежнему был молчалив, и даже общий смех не развеселил его.

—Один Остап не сказал нам, почему он плакал. Скажи, сынок.

—Сестренка...— Остап снова зарыдал.

—Что сестренка? Расскажи-ка нам.— Мехриниса обняла мальчика, приласкала его.

— У меня сестренка потерялась.

—Где же она потерялась?

—Здесь, на вокзале. Когда мама умирала, она сказала: «Нет у тебя никого, кроме Леси. Будьте всегда вместе».— Остап заплакал еще сильнее.

—Перестань плакать, будь мужчиной. Слезами горю не поможешь. Сейчас вот позавтракаем и пойдем искать твою сестренку. Согласен?

Махкам-ака торопливо домыл Сарсанбая и после того, как тот оделся, показал его детям:

—Посмотрите на Сарсанбая! Какой он чистенький, красивый стал!

—Фу, тоже мне красивый! Голова как белый арбуз,— не удержался Витя.

Махкам-ака был очень недоволен поведением Вити, ему хотелось прикрикнуть на мальчика, но он сдержался:

—Вот и неправда, Витя. Посмотри, какая у него круглая, славная головка. Ну, что, мать, будем завтракать или мне тоже заплакать?

—Дада, ну, дада, поплачьте разок! — хватаясь за полы его халата, восторженно закричала Галя.

—Не надо, доченька! Пусть уж лучше такое никогда не случится. Когда мужчина плачет — это совсем плохо. Пошли в дом, попьем чаю. Остап, выше голову, сынок! Сестренку поищем. А пока убери-ка это ведерко. Вот и молодец! Хорошо!

После завтрака Махкам-ака быстро собрался и ушел, ведя за руку Остапа. Мехриниса не советовала мужу отправляться на поиски:

—Зря только убьете время, устанете! Остап же говорит, что ее уже искали. Если бы Леся была в городе, найти ее было бы просто. Но наверное, девочку увезли куда-то в районы.

Кузнец не послушался жены.

—Без надежды один шайтан живет.

Махкама-ака очень тронуло отношение Остапа к наказу

матери. «С такого возраста он считает священными материнские слова! Хороший из него человек вырастет! Поищу хоть для успокоения его души».

Шли молча. Вероятно, Остап был по натуре немногословен, а может быть, его крохотное сердце так сжимало горе, что и слова-то никакие не рождались. Кузнец же был поглощен своими мыслями.

В трамвае оказалось пусто. Поток людей, спешивших на работу, уже схлынул. Махкам-ака с Остапом поехали.

Вот и знакомый детский дом на Самарканд-Дарбазе. Взяв Остапа за руку, кузнец направился к директору.

К счастью, директор Назарова оказалась на месте, хотя, судя по застегнутому портфелю на столе, вот-вот собиралась уйти. Выслушав просьбу Махкама-ака, она долго листала большую книгу. Остап сидел на стуле, крепко сцепив руки и не отрывая взгляда от большой книги,— надеялся, что тетя непременно скажет, где его сестренка.

Тщательно просмотрев бумаги, Назарова покачала головой:

—Нет, Лесю Трищенко к нам не привозили.

Остап окончательно пал духом, как-то весь сжался в комок.

Попрощались. Вышли во двор. Махкам-ака принялся успокаивать мальчика:

—Не огорчайся, сынок, не теряй надежды. Послушай, что я вспомнил.

Желая развлечь Остапа, Махкам-ака рассказал историю, происшедшую с ним, когда он впервые пришел в этот детдом на Тахтапуле. Кузнец рассказывал длинно, весело и кончил только тогда, когда они подошли к следующему детдому. И здесь директор так же обстоятельно листал толстую книгу, озабоченно морщил лоб, а под конец сказал:

—У нас Леси Трищенко не было. Попробуйте зайти в двенадцатый.

Они опять двинулись в путь. Махкам-ака попытался занять Остапа новой смешной историей, но и на этот раз не имел успеха: мальчик два раза улыбнулся, но веселее не стал.

—Зайдем-ка, дружок, выпьем чаю,— предложил кузнец и круто повернул к чайхане.

Едва они переступили порог чайханы, началась передача последних известий. Седобородый старик с пиалой в руке уставился в громкоговоритель. Его сосед замер с чайником в руке. Чайханщик, вытирая посуду кончиком перекинутого через плечо полотенца, тоже застыл, не отрывая глаз от репродуктора. У входа торопливо ели женщины в спецовках. Они оставили тарелки, примолкли. На приход Махкама- ака никто не обратил внимания. Кузнец посадил Остапа на низкую деревянную кровать, застланную ковром, уселся рядом с ним.

«После ожесточенных боев наши войска оставили город...» — разносилось по чайхане.

Все сурово молчали. Только одна из женщин громко всхлипнула и заплакала. Все поняли, что город, захваченный врагом, почему-то ей особенно дорог. Может быть, там родилась, училась, а может, и теперь в этом городе жили близкие люди...

Передача окончилась, и репродуктор выключили. Молчание нарушил старик с пиалой в руке.

—Большой кусок захватил, шакал,— сказал он тревожно и вздохнул.

В разных углах чайханы его слова вызвали взволнованные отклики:

—Подавится он, отец! Рано или поздно подавится!

—Города берет, а народ покорить не сможет.

—Пусть никогда не оскудеют наши силы!.. Людей у нас много.

Махкам-ака в разговор не вмешивался. Он развернул поясной платок, высыпал на поднос разломанную лепешку, сушеный урюк.

—Бери, сынок, ешь с урюком. Сытнее будет.— Он налил чаю в пиалу и подал Остапу.

Затем Махкам-ака постучал крышкой о чайник, подозвал чайханщика, принялся угощать его:

—Посидите с нами, отведайте наших гостинцев.

Чайханщик, узнав кузнеца, с удовольствием присел. Махкам-ака подробно рассказал об Остапе, о поисках его сестренки. Потом заговорил чайханщик:

—Уста Парпи с Пасткуча тоже взял ребенка. И еще: помните усатого сапожника, у хауза[45] жил? Он тоже взял, говорят, девочку. Потом... еще учитель, в очках такой, когда- то преподавал на курсах ликбеза. Тоже взял ребенка. Не знаю вот, девочку или мальчика. К нему вам надо бы зайти... Многих он сирот по людям пристроил.

—Спасибо за совет. Авось помогли нам напасть на след. Доедай, сынок, да пойдем,— заторопил Махкам-ака Остапа:

Чайханщик погладил мальчика по голове, подбодрил:

—Найдется твоя сестренка. Не иголка все-таки — человек!

Остапу очень понравился чайханщик, и не только потому, что укрепил его надежду на встречу с сестрой. Ловок он! С тяжелым чайником в руке чайханщик двигался легко, быстро, играючи наливал в чайник кипяток из огромного самовара и к тому же бесшумно появлялся перед посетителями, стоило только постучать крышкой.

Мальчик даже повеселел и, отодвинув от себя пустую пиалу, сказал:

—Очень я наелся. Спасибо.

Взявшись за руки, они пошли на Пасткуча. Но и тут их ожидала неудача: оказалось, что уста Парпи взял мальчика, а не девочку.

Махкам-ака и Остап двинулись дальше, к дому у хауза. Разыскав одностворчатую низенькую калитку, постучали. Вышла женщина средних лет и с ней девочка — дошкольница, в новом платье из атласа. Женщина сочувственно выслушала Махкама-ака и сказала: