Самый жестокий месяц - Пенни Луиз - Страница 83

Гамаш снова услышал этот голос, низкий, властный, непререкаемый. Он обвинял Гамаша в том, что тот берет к себе только слабых, бесполезных людей, которых не возьмет никто другой. Чтобы всегда выделяться на их фоне. Возвеличивать свое собственное «я». Гамаш знал, что это не так. Нет, «я» у него, конечно, было, но он знал, что у него в команде лучшие, а не худшие люди. Они много раз доказывали это.

Однако обвинения Франкёра задели его за живое. И по пути в Три Сосны он понял, что его зацепило. Это имело отношение не к делу Арно, а к этому текущему делу. К Хейзел.

– Вы окружаете себя людьми ранеными, в чем-то ущербными. Нуждающимися в помощи. Вы заводите дружбу с больными, несчастливыми в браке, алкоголиками, страдающими ожирением, попавшими в беду. И при этом вы чувствуете себя выше их. Вы с ними добры, но снисходительны. Кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы Хейзел, упоминая кого-то, не добавляла словечка «бедный»?

Они переглянулись и отрицательно покачали головой. Это было так. Бедняжка Софи, бедная миссис Бланшар, бедный месье Беливо.

– Близкий враг, – сказала Мирна.

– Именно. Жалость вместо сострадания. Все считали вас святой, и это лило воду на вашу мельницу. И вы чувствовали себя нужной, лучше всех тех людей, которым вы помогали. Когда вы снова встретились с Мадлен, она все еще была больна. Вам это было на руку. Это означало, что вы могли нянчиться с ней, приглядывать за ней. Быть старшей. Она была больна, нуждалась в помощи, а вы – нет. Но потом она сделала нечто, на что вы никак не рассчитывали. Она стала поправляться. Ей стало лучше, чем когда-либо прежде. Появилась Мадлен не только живая, яркая, блестящая, но исполненная благодарности и желания держаться за жизнь. Но получилось так, что ухватилась она за вашу жизнь. Понемногу она снова стала брать верх. Ваши друзья, ваша работа в Обществе женщин-англиканок, – вы видели, что не за горами тот день, когда вы снова отойдете на второй план. И тут Мадлен перешла черту. Она забрала двух самых дорогих для вас людей. Вашу дочь и месье Беливо. Оба стали уделять ей повышенное внимание. Ваш враг вернулся и поселился в вашем доме – она ела с ваших тарелок, использовала вашу жизнь в своих целях.

Хейзел сидела ссутулившись на своем стуле.

– Что вы при этом чувствовали?

Она подняла голову:

– Что, по-вашему, я могла чувствовать? В школе я вечно играла вторую роль. Я была лучшей в волейбольной команде, пока туда не пришла Мад.

– Ну, вторая роль тоже не так уж плохо, – сказал Габри, которого в любых спортивных соревнованиях устраивало попадание в первую десятку, даже если это были соревнования по киданию сапога на дальность на ярмарке в Веллингтоне.

– Вы так думаете? А попробуйте-ка сами. Во всем. И люди вроде вас всю мою жизнь говорят именно эти слова. Вторая – это же хорошо. Вторая – это прекрасно. Неправда. Даже в школьном спектакле. Наконец-то я была главной. Режиссер-постановщик. Но когда пьеса была хорошо принята, кто пожинал плоды успеха?

Ей не нужно было объяснять им это. Вырисовывалась яркая и жестокая картина. Сколько снисходительных улыбок может вынести один человек? Сколько взглядов мельком, взглядов, ищущих настоящую звезду – Мадлен?

«Как же это горько», – подумала Клара.

– И вдруг откуда ни возьмись объявилась Мадлен. Она болела и хотела увидеться со мной. Я заглянула в свое сердце и обнаружила, что там больше нет ненависти. Когда мы встретились, она была такой усталой и несчастной.

Все представили себе это воссоединение. Они наконец-то поменялись ролями. И тут Хейзел совершила ту самую фатальную ошибку. Пригласила Мадлен жить с ней.

– Мадлен была замечательная. С ней в доме стало светло. – Хейзел улыбнулась этому воспоминанию. – Мы смеялись и болтали, все делали вместе. Я ее со всеми познакомила, вовлекла в работу всяких комитетов. Она снова была моей лучшей подругой, но теперь ровня мне. Я снова влюбилась в нее. Это было замечательное время. Вы представляете, что это значит? Я даже не подозревала, что была одинока до появления Мад, и сердце мое радостно забилось. Но потом люди стали приглашать только ее, а Габри попросил Мад возглавить Общество женщин-англиканок, хотя я была вице-президентом.

– Но вам ведь не нравилась эта работа, – сказал Габри.

– Не нравилась. Но еще больше мне не нравилось, что меня оттесняют на второй план. Все бы к этому так отнеслись, разве нет?

Клара подумала обо всех не полученных ею приглашениях на свадьбу и о том, что она тогда чувствовала. Отчасти испытывала облегчение, что не нужно идти на празднество и покупать подарок, который им не по карману, но в первую очередь – обиду из-за того, что не пригласили. Забыли? Или хуже: вспомнили, но не сочли нужным?

– Потом она забрала месье Беливо, – сказал Гамаш.

– Когда Жинетт умирала, она часто говорила, что из нас с ним получится хорошая пара. Что мы подходим друг другу. И я стала надеяться, что, может, так оно и будет.

– Но он хотел большего, – сказала Мирна.

– Он хотел ее, – произнесла Хейзел, не скрывая горечи. – И тут я стала понимать, что совершила ужасную ошибку. Но я не знала, как ее исправить.

– Когда вы решили убить Мадлен? – спросил Гамаш.

– Когда Софи приехала домой на Рождество и первой поцеловала ее.

Этот простой сокрушительный факт внедрился в их магический круг, как та маленькая мертвая птичка. Гамаш вспомнил о том, что ему не уставали повторять: не ходите в лес весной. Вы можете оказаться между медведицей и медвежонком.

Мадлен пошла.

Наконец Гамаш заговорил:

– Вы сохранили эфедру Софи, которую та купила несколько лет назад. Не потому, что собирались использовать ее. Просто вы ничего не выбрасываете.

Ни мебель, ни книги, ни эмоции. Хейзел хранила все.

– По данным экспертизы, использованные таблетки были слишком чистыми – таких давно не выпускают. Поначалу я подумал, что это эфедра из вашего магазина, – сказал он Одиль. – Но потом вспомнил, что есть еще один пузырек эфедры. Купленный несколько лет назад. Хейзел говорила, что его нашла Мадлен и конфисковала, но это было неправдой. Верно, Софи?

– Мама? – Софи сидела ошарашенная, широко распахнув глаза.

Хейзел потянулась к ее руке, но Софи отдернула свою. Это потрясло Хейзел больше всего остального.

– Ты нашла эти таблетки? Ты подсунула их Мадлен из-за меня?

Клара постаралась не заметить эту интонацию – намек на удовлетворенность в голосе Софи.

– У меня не было выхода. Она забирала тебя у меня. Забирала все.

– Вы попытались убить ее во время первого сеанса, – сказал Гамаш. – Однако доза, которую вы ей дали, оказалась недостаточной.

– Но ее даже не было на первом сеансе, – возразил Габри.

– Ее не было, но было приготовленное ею блюдо. – Гамаш повернулся к месье Беливо. – Вы не могли уснуть в ту ночь и решили, что причина этого – спиритический сеанс, который вас расстроил. Но ничего пугающего на том сеансе не было. Вы не могли уснуть из-за эфедры.

– Est-ce que c’est vrai? – спросил у Хейзел месье Беливо. – Вы подмешали эфедру в ваше блюдо и дали нам? Вы могли меня убить.

– Нет-нет.

Она протянула к нему руки, но он тут же отпрянул. Все стали отодвигаться от Хейзел, оставляя ее на том единственном месте, которого она боялась больше всего. Месте одиночества.

– Я бы никогда не пошла на такой риск. Я знала из новостей, что эфедра убивает, только если у вас больное сердце, а мне было известно, что вы здоровы.

– Но вам было известно и то, что Мадлен больна, – сказал Гамаш.

– У Мадлен было больное сердце? – спросила Мирна.

– Это стало следствием химиотерапии, – подтвердил Гамаш. – Она ведь говорила вам об этом, правда, Хейзел?

– Она больше никому не собиралась говорить, потому что не хотела, чтобы к ней относились как к больной. Откуда вы это знаете?

– В докладе коронера написано, что у нее было больное сердце, и ее доктор подтвердил это, – сказал Гамаш.

– Нет, я спрашиваю, откуда вы узнали, что это известно мне? Я никому об этом не говорила. Даже Софи.