Новый Макиавелли - Пауэлл Джонатан - Страница 12

Разумеется, есть и критическая точка, за которой доблесть трансформируется в глупость. Рискуй, но знай меру, особенно когда риск обусловлен спесью (на этой теме я остановлюсь ниже). Подобно хорошему лыжнику, лидер должен уравновешивать доблесть осторожностью, и наоборот. Однако в случае необходимости выбора между политиком, страдающим хронической нерешительностью, и чересчур самонадеянным политиком, я полностью согласен с Макиавелли (конечно, если абстрагироваться от его отношения к женщинам, заложенного в следующем пассаже): «И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо Фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать. Таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело»[27].

Макиавелли не пощадил своего бывшего покровителя, Пьеро Содерини, гонфалоньера Флоренции, заявив, что тот «никогда не умел принять решение». Всякую проблему Содерини долго обдумывал, сопротивлялся там, где следовало уступить, и уступал там, где следовало сопротивляться. Сарказм Макиавелли вполне понятен: в 1501 году, будучи посланником при французском дворе, он месяцами ждал распоряжений Синьории (Флорентийского правительства), а Синьория все никак не могла выбрать политический курс. Французский кардинал Жорж д‘Амбуаз раздраженно заметил Макиавелли: «Мы не доживем до прибытия посольства из Флоренции» и зловещим тоном добавил: «Однако постараемся пережить других недоживших». Следующее обобщение Макиавелли обусловлено его личным опытом: «...осторожный государь, когда настает время применить натиск, не умеет этого сделать и оттого гибнет»[28]. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли добавляет: «Слабоволие не дает государям принять решение в сомнительной ситуации; и до тех пор, пока сомнения не будут сметены жестокой, неотразимой силой, нерешительный государь ни за что не сделает выбор».

Предостережение столь же актуально для современных политических лидеров, сколь и для итальянцев XV века. По иронии судьбы, Содерини фигурирует в книге Гордона Брауна под названием «Доблесть: восемь портретов», вышедшей как раз перед его премьерством в 2007 году; впрочем, в брауновской подаче Содерини производит впечатление решительного человека. Перед необходимостью принять непростое решение сам Браун выслушивал куда больше советов, требовал куда более глубоких исследований проблемы и тратил куда больше времени. Неспособность действовать, похоже, была заразна — из ближайшего окружения Брауна ее не подцепил только Эд Болле. В 2000 году Тони высказал мнение, что Казначейством правил скорее Эд, нежели Гордон. И не погрешил против истины. Гордон действительно предпочитал перекладывать бремя решений на чужие плечи. В оппозиции, в тандеме с Гордоном, сам Тони играл аналогичную роль. Эд мог принимать неверные решения, но он их по крайней мере принимал, а не откладывал в долгий ящик.

Влияние Гордона на свое окружение временами просто потрясало. Все, кто с ним работал, уже через несколько лет кардинально менялись. Например, пока Эд Болле был ведущим журналистом «Файнэншл таймс», о нем отзывались как о приятном, милом молодом человеке. Но общение с Гордоном изменило его до неузнаваемости. Лично мне он напоминал Квинта Фабия из макиавеллиевских «Рассуждений», ибо Квинт Фабий попал под влияние тирана Аппия. Вот что пишет Макиавелли о Квинте Фабии: «Превосходный человек, он вскорости поддался ослеплению мелочным тщеславием; под пагубным влиянием Аппия добрый нрав его сделался дурным, сам же он совершенно уподобился Аппию».

Политики инстинктивно не скрывают вариантов действий и часто до последнего откладывают принятие решения, что весьма разумно. Госчиновники же порой толкают их на незрелые решения — а лучше бы не мешали взвешивать. Впрочем, взвешивание хорошо до поры до времени. Безлимитные колебания могут обернуться катастрофой, о чем Макиавелли и пишет в «Рассуждениях»: «где есть сомнения в выборе стратегии и где для выбора требуется доблесть, всегда видна неуверенность, если решение принималось человеком со слабою волей». Макиавелли полагал, что «решение, принятое с оглядкой и не вдруг, не менее вредоносно, нежели решение половинчатое и двусмысленное».

Справедливость данной максимы прекрасно иллюстрируется колебаниями Гордона Брауна относительно того, стоит или не стоит проводить выборы осенью 2007 года. Он лидировал в опросах общественного мнения, возглавил лейбористов; в нем видели замену Тони Блэру, изрядно поднадоевшему за десять лет правления. Гордон уже справился с парочкой переломных моментов, но тут задача была посложнее. Его ближайшие помощники, Эд Болле и Дуглас Александер, настаивали на внеочередных выборах не только в частных беседах с Гордоном, но и через газетные статьи. Старейшины лейбористов во главе с Джеком Стро советовали соблюдать осторожность. Гордон разрывался. Партийная машина завелась и тронулась, а Гордон все не мог решиться.

В конце концов его принудили заявить, что внеочередных выборов не будет. Он усугубил свою ошибку, крайне неубедительно высказавшись на пресс-конференции, что и в мыслях не имел начинать деятельность с выборов, а результатами опросов общественного мнения и вовсе не интересовался. Народ мало внимания обращает на политику (и это весьма разумно); зря он, что ли, деятельность политиков оплачивает из своего кармана? Однако некоторые моменты в политике все же удостаиваются внимания электората. Такие моменты подобны прорехам, сквозь которые видна сущность политического лидера; тогда-то электорат и составляет себе мнение о своем избраннике. Кутерьма с внеочередными выборами стала одним из таких моментов. На секунду приоткрылся истинный Гордон Браун; увиденное электорату не понравилось, мнение было сформировано раз и навсегда. Рейтинг Гордона резко снизился. И больше уже не поднялся. Если бы Гордон принял решение раньше (причем не важно, за внеочередные выборы или против), позиции его были бы куда выгоднее. А демонстрация собственной нерешительности дорого обошлась и самому Гордону, и лейбористам.

Нерешительность Гордона проявилась в первые же дни премьерства: сначала заявление, что выборов не будет, затем, перед лицом оппозиции, отступление и, наконец, попытка свалить вину за собственное решение на других. В 2009 году Гордона посетила мысль, что он заявит о себе как об уверенном лидере, если померяется силами с профсоюзами, точнее, проведет частичную приватизацию Королевской почты. Однако по мере усиления давления и протестов парламентских лейбористов Гордон легко отказался от планов, да еще позволил своим сторонникам обвинить Питера Мандельсона — якобы это он «вылез» с идеей насчет почты. Что касается Ирака, Гордон сначала решил на волне выборов 2010 года учредить расследование. Это решение было принято на базе ошибочного совета: дескать, такое расследование поднимет рейтинг Гордона, ведь он тогда сыграет на контрасте с Тони Блэром.

Итак, Гордон назначил расследование на 15 июня и заявил, что оно будет закрытым, как и заседание комиссии во главе с Оливером Фрэнком о последствиях Фолклендской войны 1982 года. На следующий день, под сильным политическим давлением, Гордон сделал противоположное заявление — о публичности предстоящего расследования. Наконец, уже перед уик-эндом, СМИ получили информацию, что идея о закрытости расследования принадлежала Тони Блэру. Но каковы бы ни были взгляды Тони, он два с половиной года, как ушел из правительства, а Гордон являлся действующим премьер-министром; значит, кто, как не Гордон, принимал это решение?

Макиавелли полагал, что в дополнение к способности решать быстро и без колебаний государю необходимо врожденное политическое чутье. Действительно: у одних политиков абсолютный слух, а другим медведь на политическое ухо наступил. Одни политики умеют уловить настроение масс и задать ему нужный вектор — другим этого не дано.

Реакция Тони Блэра на гибель принцессы Дианы (31 августа 1997) является примером наличия абсолютного политического слуха. Когда стало известно об аварии, Ник Мэттьюс, дежуривший на Даунинг-стрит, 10, не мог связаться с Тони — впервые с выборов того года Тони ночевал в своем избирательном округе, в Тримдоне. А там в спальне нет телефона. Ник позвонил в недавно построенную будку дежурного полицейского, что возле дома Тони, однако полицейский решил, что его разыгрывают; он не собирался рисковать карьерой, вламываясь к премьер-министру среди ночи. Вот если бы такое распоряжение дало вышестоящее начальство, тогда другое дело. Ник позвонил в отделение полиции Дарема и убедил дежурного офицера дать приказ своему подчиненному разбудить премьера. Тони проснулся — и увидел у себя в спальне полицейского. Потребовался час, чтобы заставить его встать.