Подноготная любви - Меняйлов Алексей - Страница 143

В.: Изменение взаимоотношений с Богом — пятьдесят, моего — сорок пять, идеи — четыре, а остальные — один процент. Даже, пожалуй, меньше одного процента.

П.: …

В.: Что ты молчишь? Ты на что-то обиделся?

П.: Нет, но…

В.: Что?

П.: Получается, что я как бы напрасно работаю над книгой… Если идеи, которые суть слова… Ведь сколько уже работаю…

В.: А вот как раз-то книга твоя очень и помогла. Ведь там очень мало идей, которые сами по себе. Ведь даже когда ты пишешь про психологию, это всё равно разворачивает к Богу. Есть, конечно, там идеи достаточно абстрактные. Поэтому для меня твоя книга — это там, где изменение взаимоотношений с Богом.

П.: А ты могла бы опять в процентах дать соотношение объёма текста, который обращает к Богу, и просто абстрактной психологии или ещё чего?

В.: Могу. Девяносто и десять. Девяносто — это к Богу…

Глава сорок вторая

Шестерня от матери

(Техника психокатарсиса)

П.: Успокойся… Так. Расслабься. Всё хорошо. В конце концов, из любой ситуации можно извлечь положительный урок.

В.: Что может быть положительного в скандале с матерью?

П.: В скандале как таковом, может быть, и ничего. Но её агрессия, пена у рта, может актуализировать те стрессы, до которых мы прежде не добрались. А если они теперь актуализировались — значит, можем избавиться. А если избавимся — то это и есть выигрыш в этой ситуации. Так что — успокойся. Расслабься… Что ты видишь?

В.: …Ничего.

П.: Посмотри повнимательней: что в тебе актуализировалось в связи с нападением твоей матери? Что и где?

В.: Ничего не вижу.

П.: Смотри внимательно: далеко-далеко, почти у самого горизонта, есть точка. Та самая. Ты её видишь?

В.: Вижу.

П.: Она приближается. Она всё ближе и ближе. Её всё легче становится различить. Что это?

В.: Шестерёнка.

П.: Какая шестерёнка?

В.: Обыкновенная шестерёнка. Как на нашем заводе в станках. Железная. С зубчиками.

П.: Много их? Зубчиков?

В.: Много. И все очень острые-острые.

П.: А в какой она у тебя части тела?

В.: В солнечном сплетении… А знаешь, что это — солнечное сплетение?

П.: Что?

В.: Это центр всего человека. Очень важное место.

П.: Так… Эта шестерня отнимает у тебя силы?

В.: Да.

П.: Сколько?

В.: Много. Почти все.

П.: А в процентах?

В.: Больше восьмидесяти.

П.: Не думая — от мужчины или от женщины?

В.: От женщины. Это от матери.

П.: Как давно в тебе эта шестерня?

В.: Давно. Очень давно.

П.: А как давно?

В.: Может быть, я ещё и не родилась.

П.: Так. Девятый месяц беременности тобой — это минус один. Восьмой — минус два. И так далее. Первая цифра, которая тебе приходит в голову, — когда появилась шестерня?

В.: Минус один.

П.: На последнем месяце беременности… А что тебя эта шестерня принуждает делать? Что она от тебя хочет? Именно шестерня?

В.: Она хочет, чтобы… чтобы меня не стало.

П.: Получается, приказ на самоуничтожение? Приказ на самоуничтожение… А ведь, действительно, последний месяц беременности — непривычно тяжело и хочется, чтобы этой тяжести не было. А следовательно, и самого ребёнка. Убить его буквально — страшно. Непривычно. Выход — чтобы ребёнок уничтожился сам… Самоуничтожился…

В.: Она могла меня и раньше не хотеть. Она же ведь лимитчица… Приехала, как многие, в Москву по лимиту набора рабочей силы, жизнь свою устраивать. Жильё получить в те годы, сам знаешь, было практически невозможно…

П.: Да, конечно, знаю. Спали и видели, чтобы любой ценой замуж за москвича выйти. Прописка в Москве, снабжение, да и атмосфера другая. Любой ценой. У меня была возможность таких понаблюдать. Когда студентом был, в нашей группе их, таких девиц, было больше половины. «Общажные» — мы их называли. Они и не скрывали, что готовы были замуж за кого угодно выйти, лишь бы получить московскую прописку.

В.: Правильно, иначе — общежитие или приживалкой на раскладушке у родственников. Сколько можно такую жизнь вытерпеть? Видел, говоришь? Так моя — это предыдущее поколение. Но, наверняка, то же самое… Она, когда замуж за отца вышла, две недели к нему ночевать не приходила. В комнате вместе с ним тогда пятнадцать человек жило — одни кровати. А тут женился — жена, получается, ещё одна жиличка. А потом ещё и я должна появиться. Семнадцатая в комнату. Я ещё на свет не появилась, когда во время ругани со свекровью, матерью отца, та сказала — проорала — что ещё и детскую кроватку в комнате поставить она не позволит, пусть ребёнка куда угодно, хоть на подстилку! А моя мать в ответ: это её сын на подстилке будет валяться, а она с ребёнком будет на кровати!.. Естественно, что я была, так скажем… не совсем желанна.

П.: Исчерпывающее описание судьбы твоего отца: какая мать, такая и жена… Всю жизнь на подстилке… И ещё неизвестно, насколько он прошпигован металлом. Так и живёт… Соответственно, в случае твоего необращения к Богу или недообращения и муж твой должен тоже на подсти… Хм… Так… Скажи, а брат твой был желанным?

В.: Тоже нет. Это уж потом она его очень полюбила.

П.: Как, собственно, и абсолютное большинство людей. Впоследствии матери, конечно, себя переубеждают, что ребёнка хотели, но исследования показывают, что это всё враньё. По результатам того же Хаббарда, чем только беременные американки себе в матку ни тычут — спицами, палочками самыми разными, ножницами — только чтобы ребёнка не было.

В.: Ужас какой! У нас так не делают.

П.: Это американки, и если бы плод не обладал столь невероятными способностями заживляться, американцы бы давно повывелись. Но у нас, думаешь, по-другому? Я имею в виду, на уровне желаний?

В.: Но ведь не тычут!

П.: Ты про внешние проявления, а меня интересует сущность… Да… На чём мы остановились?.. Общажные… Ты знаешь, студенческая группа, в которой я учился, была женской, парней было только четверо, остальные — девицы. Общажных, приезжих издалека, как я уже сказал, больше половины. Общежитие, в котором они жили, по тем временам считалось очень богатым, прямо-таки роскошным, в комнате было по двое-трое, не больше. На удивление, первые четыре курса ни одна из этих десяти-двенадцати общажных замуж не вышла. А потом курс пятый, вот-вот распределение. Незамужних могли заслать работать хоть за Полярный круг. А семейных, прописанных в Москве, в Москве и оставляли. И тут все наши девки разом, как по команде, стали замуж выходить. В неделю по две, если не по три свадьбы играли. Догадываешься, насколько искренние у них к мужьям были чувства?

В.: Что тут догадываться — всё понятно.

П.: Распределение отгремело — они стали так же разом разводиться. Может, не все сразу, а так, постепенно. Причём в половине случаев им удавалось не просто оттяпать часть мужниного жилья, но мужа попросту выгнать…

В.: А потом что?

П.: А потом был принят закон, по которому в случае, если развод происходил раньше, чем через пять лет, а одна из сторон была иногородней, то хозяин имел право её выписать. Явление-то массовое, определявшее облик и характер города.

В.: Нет, я спрашиваю, какая была у этих женщин судьба? Что с ними было дальше?

П.: Та судьба, которую сами себе собой же и определили. Внутренним своим состоянием. Я, разумеется, о каждой из них только в общих чертах знаю… Но ни одна из них счастлива не стала. Нет довольства жизнью.

В.: Моя мать тоже вечно всем недовольна.

П.: Это уж точно — изгиб губ у неё весьма красноречивый. Всё время обиженно поджаты. Я, когда её впервые увидел, — сразу обратил внимание. Да и на фотографиях то же самое: всегда набычившись. А это жест ненавистничества. А отец твой рядом с ней всё время поникший, задавленный… Как будто и не жил никогда… Может, у него тоже какая-нибудь шестерня? Ведь если кто чего ставит, то ставит всем… Как Костик на предплечья. Да… Так наши общажные, когда замуж выходили, детей большей частью не рожали, и за это им спасибо. Меньше нежеланных детей. А поскольку эти общажные были из явно подавляющих, то, появись эти дети, приказ на самоуничтожение мог в их тела внедриться калёным железом. Ещё до рождения.