Игры невидимок - Сербжинская Ирина - Страница 74

Смили покопался в тряпье и вытащил еще один плащ, темно-серый, с черной узорчатой каймой по низу.

– Ишь, какая шерсть хорошая. – Кориль пощупала мокрую ткань. – Дорогая, верно.

Симон воткнул топор в чурбак и подошел ближе.

– Воинский плащ норлоков Серого Замка. – Он посмотрел на черную кайму. – Это их узор.

– Ну и что? – Смили бросил плащ на перила крыльца, – Хозяин-то, поди, на дне реки. А нам все пригодится. – Он искоса быстро взглянул на Симона. – Мы люди небогатые.

Кориль наклонилась над кучей, перебирая мокрые вещи. Смили вытер ладони о штаны:

– Ладно, мне еще работу закончить надо. Приду сегодня поздно. Развесь-ка все, пусть просохнет хорошенько, – велел он жене. – Нята! Собери на кухне перекусить да молока принеси из погреба.

Смили вразвалку поднялся по ступенькам и скрылся в доме.

Симон проводил его взглядом, остановил Няту и взял у нее из рук глиняный холодный кувшин.

– Помоги-ка лучше матери, – проговорил он. – А молоко отцу я сам отнесу. Я как раз с ним потолковать хотел…

И он направился к крыльцу.

Кориль высунулась в окно. Возле развешанного мокрого белья стояла коза и задумчиво обнюхивала рукав рубахи.

– Нята! – с досадой крикнула Кориль. – Отгони козу! Ты что, не видишь, эта скотина опять жует белье! Привяжи ее!

Женщина проследила, как Нята привязала козу, и вздохнула.

– Неумеха, – пробормотала она.

– Ну перестань. – Симон сел к столу и налил чаю, заваренного с листьями мяты. – Не такая уж она и неумеха.

Кориль положила перед ним буханку свежего хлеба, испеченного с сушеной черной смородиной, придвинула тарелку с соленым маслом и ломтями мягкого деревенского сыра.

– Не знаю, Симон. Какая-то она… Кориль замялась, подбирая слова. – Мы относимся к ней, как к родной, ты же видишь. С той самой поры, как взяли ее совсем малюткой. – Она машинально передвинула тарелки. – Ну, ты помнишь, у нас со Смили долго не было своих детей… я думала – по моей вине. Я боялась, кто захочет жить с бесплодной женщиной? – Сестра говорила, не глядя на брата. – Мужчинам нужны сыновья. Потому и обрадовалась подкидышу. Ты же знаешь, есть такое поверье: если бездетная семья возьмет в дом подкидыша, то обязательно пойдут свои дети. Так все и получилось, через год после того, как подбросили Няту, родился Гретчен, а потом двойняшки Эшер и Юмас, через два года – Ронти, следом за ним – Нимур.

Кориль поглядела в окно: Нята, подоткнув серую выцветшую юбку, мыла крыльцо.

– Смили никакого различия между детьми не делает, любит ее как родную дочь, – добавила она с гордостью, не замечая, как похолодели глаза брата. – Хотя, по правде сказать, пользы от нее мало. Бестолковая, несмышленая… С малышами помогает да козу пасет.

– Ну и пусть пасет.

– Симон, ей уже пятнадцать лет! – с досадой проговорила сестра. – А ума у нее меньше, чем у десятилетней.

– Кориль, она просто немного не похожа на остальных, вот и все, – мягко сказал Симон.

– Да уж… Только кто ее возьмет замуж, такую?

Симон нахмурился.

– Что, уже есть кто-то на примете? – недовольно поинтересовался он.

Сестра затрясла головой:

– В нашей деревне ей жениха не найти. Парни на нее не больно-то смотрят.

– Вот и хорошо, – с облегчением проговорил Симон.

– Что ж тут хорошего, если девица в пятнадцать лет сидит у родителей на шее? – кисло спросила Кориль.

Симон задумался, глядя в окно. Сестра просеивала муку на лепешки, малыш ползал у ее ног, зажав в кулачке ложку.

– Я вот что думаю, – он похрустел пальцами – дурная привычка, за которую его постоянно ругала жена. – Сидит на шее, да… Может быть, мне забрать ее в Доршату? Пусть поживет у нас. Дом большой, а дети, сама знаешь, выросли, отдельно живут.

Кориль помолчала.

– Симон, она мне дома нужна. – Голос сестры звучал недовольно. – Я через два месяца рожу, кто будет глядеть за Нимуром? Няньку нанимать? А Нята будет в Доршате развлекаться? Конечно, там у вас жизнь-то богатая… ты говорил, у тебя и прислуга есть? Небось жена твоя и палец о палец не ударит?

Симон снова похрустел пальцами.

– Хорошо, – вздохнул он. – Тогда на следующий год. Я приеду летом, Нимур уже подрастет…

Кориль повела плечом. Ей было досадно, что брат так привязан к девочке. Уж лучше бы на этом месте оказался кто-нибудь из сыновей!

– Ты же сама говоришь – Нята для вас обуза, замуж ей здесь не выйти, – уговаривал Симон. – Так что же?

– Пожалуй, – неохотно проговорила Кориль. – Конечно, твои-то сыновья уж взрослые… Как они? – спросила она, помолчав. – Ты говорил, старший продолжает семейное дело? Выучился на лекаря?

– А? Ну да, – поспешно сказал Симон. – Выучился, конечно. Хорошее ремесло, не хуже других. Так как насчет Няты? Посоветуйся со Смили, само собой, – добавил он.

– Да согласится он, – недовольно проговорила сестра. – «Одним ртом меньше» – вот что он скажет.

С утра Кориль отправила Няту на речку, велела начистить хорошенько крупным песком кухонную утварь: тарелки, кастрюли, сковородки. Медная посуда в небогатой деревне считалась роскошью, и Кориль очень гордилась подарками брата. Симон захватил пару кастрюль и пошел вместе с девочкой.

– Ловко ты управляешься, дядя Симон! – заметила Нята, споласкивая блестящее круглое блюдо. Коза бродила неподалеку, с любопытством поглядывая на людей.

– Я – старый солдат! – бодро ответил тот, натирая песком медную крышку, пока она не засияла, словно солнце. – А солдат должен уметь все!

Он полюбовался на собственное отражение в начищенном медном боку кастрюли и добавил:

– Ну или почти все.

Симон потянулся за тарелкой, раздумывая, не сказать ли Няте о том, что собирается забрать ее в Доршату. Несколько раз он порывался сообщить девочке новость, но в конце концов решил: скажет после того, как сестра поговорит со Смили. Симон был уверен, что тот не станет возражать, ну а если вздумает – придется побеседовать с ним еще разок. Хотя и в первый-то раз подонок перепугался так, что чуть в штаны не наложил. Симон сжал губы, полируя большую тарелку. Ему был хорошо знаком тип людей, подобный Смили. Такие храбрятся только перед слабыми. Пара ударов кнутом быстренько развязывает им язык, а пара сломанных пальцев убедят продать с потрохами родную мать.

– Вот что я тебе хочу сказать, Нята… – начал было Симон, но осекся: из ивовых зарослей донесся истошный рев.

– Это Юмас! – Нята выпрямилась, бросив кастрюли. – Наверное, опять подрался с Эшером! Эти близнецы – не разлей вода, драчливые, как петухи!

Из ивовых кустов вывалился один из близнецов. Трехлетний Юмас исступленно орал, размазывая по круглому лицу слезы и сопли. При виде такого безграничного отчаяния главный палач Доршаты несколько растерялся.

– Юмас, ты чего? – озадаченно спросил он. – Подрался? А где Эшер?

Нята присела на корточки и обняла братишку.

– Что такое? Что это у тебя? Мертвая птичка? Это из-за нее ты подрался с братом? Юмас, не годится играть с мертвой птицей.

Она осторожно забрала крошечное тельце птички.

– Коноплянка, – сказал Симон, разглядывая серые перышки. – Где это ты ее нашел? Где?. Что он говорит, Нята? Я ни слова разобрать не могу!

Нята понимала лепет малыша гораздо лучше, чем Симон.

– Нашел за сараем? Вы с Эшером снова туда ходили? Там бегают страшные собаки с пасеки. Гляди, пойдешь туда еще раз, они тебя покусают! Ну не плачь! Птичка оживет иприлетит к тебе под окошко!

Нята сложила ладони домиком и спрятала мертвую птичку.

Юмас нехотя перестал реветь, поглядывая на сестру черными глазами.

– Иди домой и найди Эшера, – строго велела Нята, и мальчик послушно побрел вверх по берегу. – И умойся, грязнуля!

Симон проводил малыша взглядом.

– Слушается тебя, мелочь пузатая! – Симон присел на корточки и потянулся за очередной кастрюлей. – А глотка у пацана – луженая, здоров он орать!

Нята присела рядом.

– Дядя Симон! – позвала она шепотом. Глаза у нее были веселые.