Бабочка - Шарьер Анри - Страница 64

— Что ты думаешь по этому поводу?

— Мне кажется, что брат был слишком испуган и здорово нервничал, ему это явно померещилось.

— Я тоже так думаю. Больше не будем об этом говорить, но перед переноской последней части, будьте осторожны.

Всю ночь я был занят «марсельской игрой». Выиграл семь тысяч франков. Чем больше я рисковал, тем больше выигрывал. В 4.30 утра выхожу, якобы на работу, и иду, еще в темноте, к кладбищу. Ногой выравниваю и притаптываю землю — никак не могу разыскать мотыгу — и привожу могилу в относительный порядок. В 7 часов я отправляюсь на рыбную ловлю и иду к южной оконечности Королевского острова, к месту, где буду спускать плот. Море в этом месте неспокойно, но я знаю, что без волн нам будет трудно оторваться от острова и поэтому придется смириться с опасностью быть выброшенными на скалы.

Ловя рыбу, я все время думал о Селье. Все-таки я не имею права убивать его.

Когда захожу к Жюльет, чтобы отдать половину улова, она говорит:

— Бабочка, мне приснился дурной сон: я видела тебя в крови, а потом в кандалах. Не делай глупости. Если с тобой что-то случится, я буду страдать. Почему ты уходишь так далеко, что даже в бинокль я не могу разглядеть? А если тебя унесет волной? Никто тебя не увидит и не поможет уйти живым от акул.

— Ай! Не преувеличивай!

— Ты так думаешь? Запрещаю тебе ловить по ту сторону острова, и, если ты меня не послушаешь, устрою так, чтобы у тебя вообще отобрали право на ловлю.

— Будь благоразумна, госпожа. Я буду каждый раз говорить вашему «другу», где нахожусь.

— Хорошо. Мне кажется, ты сильно устал?

— Да, госпожа, я иду в лагерь спать.

— Хорошо, но к 4 часам я жду тебя на кофе. Придешь?

— Да, госпожа. До свидания.

Снов Жюльеты мне только недоставало для душевного спокойствия! Будто наяву у меня недостаточно забот — прибавились еще и сны!

Бурсе говорит, что он чувствует за собой слежку. Пятнадцать суток мы ждем части длиной в полтора метра. Нарри и Кенье утверждают, что они не видят ничего необычного, но Бурсе не приступает к изготовлению последней части.

Мы торопим Бурсе, который с неохотой принимается за последнюю часть. Однажды он приходит и говорит нам, что кто-то трогал части плота в его отсутствие. Мы посоветовали ему прикрепить к доске волос: тогда можно будет определить, касался ли кто-нибудь доски. Бурсе отполировал крюк и вышел из мастерской, когда в ней оставался лишь один надзиратель. И доску, и волос на ней он нашел на следующий день нетронутыми. В полдень я нахожусь в лагере и ожидаю прихода восьмидесяти рабочих в столярную мастерскую. Нарри и Кенье здесь, Бурсе отсутствует. Ко мне подходит один немец и подает записку в заклеенном конверте. Вижу, что конверт не вскрывали. Читаю:

Нарри и Кенье согласны. Они первыми придут к мастерской, у входа в которую будет инсценирована драка. Мы просим об этом одолжении двух друзей Карбонери — Массани и Сантини. Они не спрашивают, для чего нам это понадобилось, и это нас устраивает. Нарри и Кенье должны будут выбрать момент, когда все будут заняты дракой, и быстро вынести секцию. Если нам удастся перенести секцию, мне придется в течение месяца или двух ничего не предпринимать, так как кому-то наверняка известно об изготовлении плота, и он постарается обнаружить, кто сделал плот и где его спрятали.

Вот уже 2.30. Люди готовятся к выходу на работу. Полчаса занимает перекличка.

Нарри и Кенье идут в первом ряду, Массани и Сантини — в двенадцатом, Бебер Селье — в десятом. Нарри схватит деревянные шесты и доску перед тем, как первые из рабочих войдут в мастерскую. Когда вспыхнет драка, Бебер еще не успеет подойти к двери, раздадутся крики, и все, в том числе и Бебер, окружат дерущихся.

4 часа. Все идет по плану. Доску вытащить из часовни пока не удалось, но она надежно спрятана.

Я иду навестить Жюльет, но не застаю ее дома. На обратном пути прохожу мимо здания управления и вижу Массани и Сантини, которых ведут в карцер. Мы заранее знали, что это случится. Я прохожу мимо них и спрашиваю:

— Сколько?

— Восемь дней, — отвечает Сантини. Тюремщик-корсиканец говорит:

— Неплохо видеть борьбу двух земляков.

Я возвращаюсь в лагерь, а в 6 часов приходит Бурсе, который весь сияет:

— У меня такое ощущение, будто сначала мне сказали, что я болен раком, но потом сообщили, что произошла ошибка, и я совершенно здоров, — говорит он.

Карбонери и мои друзья празднуют победу и поздравляют меня с удачно проведенной операцией. Завершилась наиболее опасная и трудная часть плана.

Вот уже четыре месяца мы готовим побег, и прошло девять дней после того, как мы, наконец, получили последнюю часть плота. Дождь уже не льет каждый день и каждую ночь. Все мои мысли теперь направлены на то, чтобы перенести секцию из сада Матье на кладбище и собрать плот из отдельных частей. Это можно сделать только при дневном свете. Останется сам побег. Бежать мы сможем не сразу, а лишь после того, как принесем кокосовые скорлупы и снаряжение.

Вчера я рассказал обо всем Жану Кастелли. Он счастлив, что я на пути к достижению цели.

— Луна, — сказал он мне, — находится в своей первой четверти.

— Знаю. Ночью она не будет светить и мешать нам. Отлив в 10 часов, а лучшее время для спуска плота на воду — между часом и двумя пополуночи.

Мы с Карбонери решили поторопить события. Завтра в 9 часов утра соберем плот. Побег состоится ночью.

Назавтра я иду на кладбище мимо сада и перебираюсь через забор. В то время, как я снимаю слой земли с плетенки, Матье отодвигает камень, берет доску и присоединяется ко мне. Мы вместе поднимаем плетенку и относим ее в сторону. Плот на месте и в отличном состоянии. К нему прилепилось немного грязи, но это чепуха. Мы должны вытащить плот и присоединить к нему недостающую часть. Прикрепляем пять крюков — каждый занимает предназначенное для него место. В момент, когда мы завершили работу и собирались возвратить плот на место, появился надзиратель с ружьем в руках:

— Не двигаться с места или буду стрелять!

Мы опускаем плот и поднимаем руки. Я знаю тюремщика. Это главный надзиратель столярной мастерской.

— Не делайте глупостей и не сопротивляйтесь. Вы пойманы. Если признаете это, спасете свои шкуры, хотя мне и хочется всадить в вас по пуле. Пошли, руки вверх! К управлению!

Мы выходим через кладбищенские ворота и встречаем сторожа-араба. Тюремщик говорит ему:

— Спасибо тебе, Мухамед, за хорошую службу. Приди ко мне завтра утром, и я тебе дам то, что обещал.

— Спасибо, — отвечает араб, — я приду, но Селье тоже должен заплатить мне, правда, командир?

— С ним ты сам договоришься.

Я спрашиваю:

— Это Бебер Селье на нас настучал?

— Я этого не говорил.

— Это неважно.

Будем иметь в виду.

Мы оба все еще полны страха, а тюремщик говорит:

— Мухамед, обыщи их.

Араб вытаскивает мой нож, прикрепленный к поясу, и нож Матье.

Я говорю ему:

— Мухамед, как это тебе удалось нас обнаружить?

— Я взбирался каждый день на кокосовую пальму, чтобы увидеть, куда вы кладете части плота.

— Кто приказал тебе это делать?

— Сначала Бебер Селье, а потом — надзиратель Бруэ.

— Двигайте, — говорит тюремщик. — Наговорились. Можете опустить руки и идти быстрее.

Четыреста метров до управления показались мне самой длинной дорогой в жизни. Это конец. Столько бороться и быть пойманным, как идиот, за руку! Боже, как ты жесток ко мне!

Наше появление перед дверью управления вызвало суматоху.

На пороге стоит комендант, который узнал о происшествии от араба, а также Деге и пятеро главных надзирателей.