Бабочка - Шарьер Анри - Страница 49

— Всем сердцем надеюсь не получить этого наследства.

Закуриваем. Я вижу их вопросительные взгляды.

— Хорошо, ребята, скажу вам свое мнение. Хорошо, что вы воздали ему сторицею. Если вам отрубят головы, думайте перед смертью об одном: вот мне отрубают голову, и это продлится тридцать секунд — с момента, когда меня привяжут к гильотине и до момента, когда нож коснется шеи. Его же агония длилась шестьдесят часов! Мы остаемся в выигрыше.

Довольные беседой, эти два несчастных существа отошли от меня и снова окунулись в молчание, которому они на минуту изменили.

Побег людоедов

— Где Деревянная Нога?

— Они его поджарили и сожрали.

И женским голосом:

— Кусочек жареного мальчика, но без перца, пожалуйста!

Мы с Кложе долго не могли понять смысла слов, которые доносились до нас почти каждую ночь.

Однажды один из заключенных, Мариус Ле-Чиотат, специалист по сейфам, узнав, что я был знаком с его отцом, объяснил мне, что означают эти ночные возгласы.

Джузеппе не сумел удержать язык за зубами, и все заключенные в камере, и даже тюремщики, знали эту историю до мелочей. Я тебе ее рассказываю, потому что ее и так все знают. Отсюда эти крики, которые ты слышишь каждую ночь. Нас обвиняют в побеге, отягченном каннибализмом. К несчастью, чтобы защитить себя, я должен обвинить кого-то другого, но этого я сделать не могу.

Через месяц Джузеппе был убит ударом ножа в сердце. Мы даже не пытались узнать, кто это сделал.

За нами сейчас очень внимательно следят; обходы надзирателей совершаются почти беспрерывно.

Я уже свободно хожу (ноги побаливают лишь во время дождя) и готов к новым действиям. Но как? В этой камере нет окон — только большая решетка во всю ширину крыши. За неделю пристального наблюдения, я так и не обнаружил недостатков в системе охраны и впервые почти готов признать, что им удастся доставить меня на остров Сен-Жозеф.

Мне сказали, что это страшный остров. Его прозвали «Людоедом». И, кроме того, с этого острова за восемьдесят лет существования лагеря еще никому не удалось бежать.

Мне двадцать восемь лет, и следователь требует для меня пяти лет заключения. Трудно будет получить меньший срок. Но если так, то по отбытии заключения мне будет всего тридцать три года.

В патроне у меня еще много денег. Если я не сбегу, что кажется мне вполне вероятным после того, что я узнал о Сен-Жозефе, мне надо хоть заботиться о своем здоровье. Тяжело прожить пять лет в полной изоляции и не сойти с ума. С первого же дня нужно хорошо питаться и тренировать свой мозг. Только тогда я смогу покинуть изолятор здоровым человеком.

Я рассказываю Кложе о своих планах и чувствую, что он меня понимает. Через пятнадцать дней мы предстанем перед судом. Судя по слухам, председатель суда — человек суровый, но честный и не принимает на веру слова чиновников. Это хорошая новость.

Все трое мы договорились, что не будем брать защитника. Я выступлю в качестве защиты от имени всех троих

Суд

Сегодня суббота. Пять дней назад, в понедельник, начал работать суд. Заключенных, замешанных в историю с муравьями, судили целый день и обоих приговорили к смертной казни. Братья Гравье получили всего по пять лет (не было доказательства людоедства). За остальные убийства люди получили по четыре или пять лет.

7.30 утра. Председатель суда в военной колониальной форме входит в зал в сопровождении старого офицера-пехотинца и лейтенанта. Справа сидит надзиратель — капитан, который представляет обвинение.

— Дело Шарьера, Кложе и Матурета.

Мы стоим достаточно близко, чтобы рассмотреть председателя суда, убеленного сединами и с выжженным от солнца лицом. Ему лет сорок — сорок пять. Над великолепными черными глазами — пышные брови, а в его взгляде, который направлен на нас, нет ничего злодейского.

Офицер из управления обрушивается на нас с градом обвинений. Нейтрализацию надзирателей он квалифицирует как попытку убийства, а араб якобы только чудом уцелел после наших ударов. Он утверждает, что мы первыми из заключенных донесли позор Франции до столь отдаленных стран: «До Колумбии! Две с половиной тысячи километров, господин председатель, прошли эти люди. Тринидад, Кюрасао, Колумбия — все эти страны наверняка полны теперь лживых сведений о французской системе наказаний. Я требую двух отдельных и взаимонезаменимых приговоров: пяти лет за попытку убийства и трех лет за побег. Это — для Кложе и Шарьера. Для Матурета я требую трех лет за побег, так как, согласно выводам следствия, он в попытке убийства участия не принимал». Председатель:

— Расскажите суду о вашем путешествии.

Я рассказываю и «забываю», конечно, о приключениях в устье Марони и всем отрезке пути до Тринидада. Зато подробно описываю семейство Бовэн, цитирую начальника полиции Тринидада: «Мы не судим французское правосудие, но мы несогласны с высылкой заключенных в Гвиану, и поэтому мы вам поможем». Упоминаю Кюрасао, епископа Ирене де-Бруйан, случай с флоринами, Колумбию, — почему и как прибыли туда. Рассказываю о моей жизни среди индейцев. Председатель слушает, не прерывая. Он задает мне несколько дополнительных вопросов о жизни индейцев, порядках в колумбийских тюрьмах, особенно его интересует подземный карцер в Санта-Марте.