Машка как символ веры - Варфоломеева Светлана Рафаэлевна - Страница 11

Света

И все оставшееся до утра время смотрела в окно. Спать я, конечно, не могла. В палате мы были одни. Машка спала спокойно. Она только три раза попила, два раза пописала. Тетя Ира говорила, что это пустяки. Уснула я утром, совершенно неожиданно для себя. Тут в палату вошел дежурный врач делать обход. В отличие от Дениса Юрьевича, этот доктор был невысок, – я точно выше, чем он, – с твердо сжатыми губами и решительным взглядом.

– Вы кто? – спросил он.

– Я Света, там в истории должно быть написано.

– Я спрашиваю не кто, это я знаю, я спрашиваю – что. Вы что делаете? Уже десять часов, Маша должна пить таблетки, а их нужно принять после еды. Ей уже давно нужно было полоскать рот и привести себя в порядок.

Он посмотрел на Машу, и взгляд его стал совсем другим, добрым и ласковым. Маша, которая сидела на кровати, сложив ноги по-турецки, читала очередную книгу про собак.

– Костя, – сказала Маша, – я рот полоскала, давай я тебе лучше покажу новую книжку и фотографии новые Сабрининых детей.

Повернувшись ко мне, Машка сделала страшные глаза, и я просочилась в коридор через закрытую дверь. Там стояла худая, высокая девчонка в трениках и маске.

– Привет, ты с Машкой сидишь? Я слышала, мама говорила. Меня Наташей зовут.

– Наташ, а почему Маша врача Костей называет?

– Его зовут Константин Викторович. Выговорить трудно, поэтому мелкие иногда его Костей зовут. Любовь Анатольевну – Любочкой, а его – Костей. Да маленькие часто ко всем на «ты» обращаются. Здесь все врачи хорошие, но Константина Викторовича я больше всех люблю, – продолжала она. – В любое время придет, все объяснит, за руку подержит, по голове погладит, с ним не страшно. Да, – она помолчала минуту. – С ним не страшно, а это важно.

Пока врач с непроизносимым именем обсуждал с Машей проблемы собаководства и переманивал ее на сторону кошковладельцев, Наталья рассказывала мне о здешней жизни. В общем, все было более или менее ясно. Наташа лежала в палате напротив, и мы решили поболтать, когда Маша уснет.

Врач вышел из палаты расстроенный, Машка собак на кошек не меняла. Мне он кое-что рассказал, велел обращаться по любым вопросам и ушел в другую палату. До вечера речи о том, чтобы куда-то выйти, не было. Маша занимала все время. Она болтала, рисовала, мы играли в города, причем она выиграла, даже когда дала мне фору. Города Аахен я не знала. Она бесконечно пила чай несладкий с сахаром. Это означало, что в чашку с чаем надо положить сахарный песок, но не размешивать.

Я вымыла полы и стены в палате и к вечеру была без ног. Потом Машка уснула, не померив температуры, и я пошла в ординаторскую узнать, что делать. По дороге заглянула в палату напротив. Наташа с мамой резались в карты. У Наташки капельница шла почему-то не в руку, а куда-то в шею.

– У меня катетер стоит, – сказала она.

Наташина мама попросила разрешения покинуть, как она сказала «высокое собрание», и мы остались вдвоем. Двери на всякий случай оставили открытыми, чтобы я Машку услышала. Кстати, про градусник я так и не спросила. Наташа сказала, что ее в понедельник переводят на трансплантацию костного мозга. Болеет она почти год, и ее парень к ней не приезжал уже два месяца, и она не будет больше ему звонить. А мама все время бегает плакать. Врачи сказали, что у Наташи лейкоз плохо лечится из-за какой-то филадельфийской штуки и трансплантация может не помочь.

– Это значит, что ты будешь дальше получать капельницы? – спросила я.

– Нет, это значит, что я умру.

Наташа рассказала, что с тех пор как заболела, вела дневник, но в новую больницу не хочет его с собой брать. Если что-то случится, его отдадут маме.

– Можно, я его тебе отдам?

– Давай, а потом кому отдать?

– Никому. Ты, если хочешь, читай, если нет, выброси, только подальше от больницы. Ко мне девчонки совсем не приезжают. Мама говорит, что они заняты, готовятся к экзаменам, а они просто заразиться боятся. – Она встрепенулась. – Ты же знаешь, что рак не заразный, а если боишься, можно дневник в пакет убрать.

Она сжалась, будто боялась, что я начну отодвигаться от нее. Я все хотела сказать, что нет, не боюсь, как-нибудь весело разрядить атмосферу. Но почему-то заплакала.

– Ты что? – спросила Наташа. – Ты почему плачешь?

– У меня всего одна подружка, хоть я и не в больнице, родителям я не нужна. И бабушка наша им не нужна. И все думают, что я плохо учусь, потому что глупая, а я им назло плохо учусь. Одна только Верка нормальная.

Наташа гладила меня по голове, вытирала слезы платочком. И повторяла:

– Ты не злись, ты их прости всех, жизнь такая… – Она запнулась на слове «короткая» и выдохнула в один слог. – Хорошая.

Нас разогнала Наташина мама, как в летнем лагере вожатая. У меня был дневник, номер мобильного Наташиной мамы и их домашнего телефона. И мы вместе сфоткались на ее и мой мобильники. Ночь прошла у нас спокойно. Маша не пила и просыпалась только в туалет. Утро понедельника было очень суматошным. Приехала тетя Ира. И пока мы с ней говорили про Машку, Наташа уже уехала.

Мама

Уехала Света. Ее повез домой ВВ, так теперь мы все называем Светиного папу. С Жорой все лучше, чем ожидалось. Там – моя мать, приехала Жоркина сестра, прибежал Борька, который ходил вчера хвостом и в чем-то все время винился. Вера, которая пережила весь этот ужас, окончательно заболела с температурой и теперь уже с кашлем. Но если там моя мать, то лечиться ее заставит.

Я схватила Машу за руку и придирчиво оглядела, не изменилось ли в ней что-нибудь за это время. Дочка посмотрела на меня взглядом кобры на солнцепеке и попросила ее напрасно не теребить, а просто дать куриных котлет. Ну, жизнь налаживается.

Света

Я налаживала отношения со своими родителями. Они пришли к нам с бабушкой домой и стали дружить. Бабушка сразу стала дружить в ответ. Я немножко подулась и рассказала про Наташу. Мне нужно было узнать про эту филадельфийскую штуку, вдруг это какое-нибудь лекарство, тогда бабушка поможет его купить. Оказалось, что это никакое не лекарство, а такая хромосома. Она растеряла нужные гены, а ненужные собрала. Теперь у Наташки образуется сложный вредный белок, и она не может вылечиться без трансплантации. На следующий день я позвонила Наташиной маме. Мы с Наташкой стали перекидываться эсэмэсками. Через месяц ей пересадили костный мозг, еще через три недели она умерла. На похороны я не поехала.

Вера

Не поехала к папиной сестре на выходные; хотела, но Светка в трубку так странно говорила, что я решила отказаться от поездки. И вечером ушла к ней на одну ночь до конца недели. Оказывается, что уже два месяца она переписывалась с какой-то Наташей. У той тоже был лейкоз, как у Маши. Но у нее он был намного хуже. Светка запуталась в хромосомах, белках. Девчонка эта оказалась очень хорошей, у нее был кот. И еще она отдала Светке дневник. И Светка хочет его прочитать, но только вместе со мной.

– Пойми, – говорила Светка, – это совсем другой лейкоз, не как у Машки. Даже почти другая болезнь. Машка практически вылечилась уже. Но в дневнике, может быть, написано, что Наташа просит сделать.

Светка говорила, путаясь в словах. Мы закрылись в ее комнате и стали читать чужой дневник. Если человек умер, то дневник делается ничейным или он продолжает быть чужим?