Наше всё. Футбольная христоматия - Зинин Алексей - Страница 90

 И быть для таких болельщиков «нашим всем» — это главное мое достижение. Оно, пожалуй, гораздо существеннее, чем даже звание «Футболист года». «Наше все» — это доверие, голос сердца и признание тебя как человека. Мне по причине природной скромности нелегко говорить на данную тему, но я считаю себя обязанным это сделать. Старостин, Бесков, Романцев. Дасаев,

 Черенков. Родионов. Цымбаларь. Тихонов. Аленичев — все они тоже были «нашим всем»! «Наше все» — это такой традиционный переходящий титул, и мне безумно приятно оказаться в одном ряду со столь видными спартаковцами. Я должен держать марку. Я не имею право повести себя недостойно.

 Вот уже второй год как люди подходят со словами: «Егор, просим тебя, не покидай нас. Ты у нас один остался». Спартаковские традиции — это нечто. И я ощущаю себя носителем этих традиций, передаточным звеном.

 Конечно, никогда по своей воле я в другой российский клуб не перейду. Это исключено абсолютно! Но даже если бы у меня такие мысли возникали, то после общения с нашими поклонниками они быстро бы улетучились.

 Я прекрасно понимаю Диму Аленичева, который сказал, что завершит свою карьеру в «Спартаке», и, несмотря на наличие неплохих предложений, так и поступил. Дима знает, что такое быть «нашим всем», и знает, к чему это обязывает.

 Те, кого болельщики награждают таким огромным доверием — клубные патриоты до мозга костей. Никто из нас на предательство не способен! Тихонов и Цымбаларь вынуждены были команду покинуть, но так сложились обстоятельства. Народ их понял и стал боготворить еще сильнее, как и принято боготворить несправедливо пострадавших любимцев.

 Когда-нибудь наступит тот день, когда и передо мной возникнет дилемма, как быть дальше. Мечтаю завершить большую карьеру, как Черенков. То есть остаться самим собой — человеком, в чьих жилах бурлит спартаковская кровь. Но если скажут, что я лишний и больше клубу не нужен, тогда унижаться не стану, уйду.

 С некоторых пор наши болельщики называют меня Егор Ильич. Мне это приятно, и такое обращение я воспринимаю как аванс на будущее. На будущее именно в родном «Спартаке». Другого мне не надо. И еще, поскольку титул «наше все» переходящий, мне безумно интересно, кому он достанется после меня. Сейчас заявляет о себе целое поколение «красно-белых» воспитанников. Но на кого бы ни пал выбор, я не сомневаюсь, это будет достойный футболист, истинный патриот «Спартака». Наши болельщики не ошибаются.

 Я также убежден вот в чем: «Спартак» и через сто, и через двести лет будет «Спартаком», потому что те, кто станет нашими преемниками и преемниками тех преемников, всегда будут пропитаны несгибаемым спартаковским духом и будут приумножать незаурядные и славные традиции «красно-белых». И я очень-очень горд тем, что являюсь частью спартаковской истории. Я прошел через многие знаковые этапы клуба и всегда был ему верен. В команде и впредь будут игроки, которые не позволят ей провалиться в пропасть. И я, кстати, рассчитываю быть одним из них, потому что пока на покой не собираюсь!

ГЛАВА 38 Как открыть для себя Черчесова

 Мы уже подумывали сдать эту рукопись в печать, как произошло событие, которое заставило нас кардинальным образом изменить наши планы и задержать выход книги на многие месяцы. Имя этого события — Станислав Саламович Черчесов.

 Но прежде чем детально погрузиться в подобные размышления, давайте вернемся в те дни, когда «Спартак» оказался на пороге очередных кардинальных перемен. Признаться, находясь внутри коллектива и зная абсолютно все, что там творилось, я не сумел четко отследить тот момент, когда команда засбоила. Вроде бы мы шли на первом месте, все у нас получалось, Владимир Григорьевич Федотов, бросивший в бой спартаковских воспитанников, был в фаворе, и вдруг все перевернулось с ног на голову. Пропала игра, в воздухе повисло напряжение. Мы стали терять очки, а разгромное поражение от «Химок» у многих спартаковцев до сих пор вызывает чувство стыда. Григорьич, прежде отличавшийся спокойствием и философским отношением к жизни, излишне занервничал. Возможно, его силы были на исходе, и ему все труднее было себя контролировать. На всем протяжении совместной работы мы с Григорьичем были в постоянном контакте, а в те тяжелые дни он и вовсе постоянно меня вызывал к себе, чтобы посоветоваться о том, как лучше поступить. Я все отчетливее ощущал, что на этот раз Федотов действительно близок к отставке. Более того, я уже понимал, в чем главная ошибка Григорьича, но не знал, как тактично ему об этом сказать. Если главный тренер начинает обижаться на игроков, он невольно расписывается в собственном бессилии. Коллектив в такой ситуации не удержать. А тут еще и конфликты с достаточно авторитетными Максом Калиниченко и Войцехом Ковалевски вышли на новый виток.

 Неправильно повели себя некоторые легионеры. Моцарт попал под влияние Квинси. Они жили в одном доме, и голландец постоянно «разлагал» бразильца. Квинси уже давно не работал на тренировках, он отбывал номер, а Григорьич, вместо того чтобы вправить пижону мозги, молчал. Моцарт тоже начал валять дурака. Остальным ребятам в такой ситуации уже очень сложно было выкладываться на занятиях на все сто. Если бы Владимир Григорьевич жесткой рукой убрал гнойник в ранней стадии, то все бы для него могло сложиться иначе. Новый тренер это прекрасно понимал, потому первым делом и изолировал Квинси от команды, а с Моцартом поговорил по-мужски и сумел парня мотивировать.

 Наблюдая за мучениями Григорьича и пытаясь ему хоть как-то помочь, я вновь убедился в том, насколько же нелегок хлеб главного тренера, особенно если его команда — «Спартак» (Москва). Федотов все последние дни казался мне человеком, который несет непомерный груз. После ничьей с «Нальчиком» (два-два) мы с Владимиром Григорьевичем шли вдоль поля, и он, глядя себе под ноги, сказал: «Все, Тит, больше не могу. Устал. Еще и руководство меня полощет. Надо уходить». А я перед этим прочитал в газете интервью Федуна, в котором Леонид Арнольдович сказал, что команду к матчу с «Москвой» будет готовить Федотов. Вот я и привел наставнику эти слова. И добавил: «Григорьич, не надо уходить. Есть шанс, что все нормализуется. Надо только выиграть у «Москвы».

 Но с «горожанами» мы сыграли безобразно. Будто специально Федотова сплавили. Трибуны свистели и скандировали: «Позор!» — и все уже было ясно. В раздевалке на Григорьича многие смотрели фактически как на бывшего главного тренера, да и сам он мысленно прощался с нами.

 Уже не помню, кто именно мне позвонил, помню лишь, что, когда услышал в трубке новость об отставке Владимира Григорьевича Федотова, воспринял ее как должное. Уже накануне все в команде знали, что к власти приходит Черчесов. Прошлое осталось в прошлом. Все уже готовились к переменам и, разумеется, беспокоились о том, смогут ли они соответствовать требованиям нового наставника. Про Станислава Саламовича ходило много домыслов. Я, например, не раз от приближенных к команде людей слышал, что Черчесов очень критично настроен по отношению ко мне (так оно и получилось). Не знаю, испытывал ли я беспокойство на сей счет. Скорее всего, это было обыкновенное предстартовое волнение — хотелось вновь доказать себе, что я могу, оставаясь самим собой, уцелеть в любой обстановке и адаптироваться к любой тренерской концепции.

 Через два дня после официальной отставки Владимира Григорьевича на базу приехало руководство клуба во главе с генеральным директором Сергеем Шавло. Для меня подобная процедура уже вошла в привычку. Опять были лозунги, помпезное представление нового рулевого. Это нормально. Но вот вступительное слово Черчесова оказалось необычным. Станислав Саламович не стал говорить каких-то глобальных вещей, он сразу дал понять, что не собирается тратить время понапрасну: «Ребята, давайте без горячки. Готовимся к ближайшему матчу. Чуть подтянем физические кондиции и немного поработаем над тактикой».