Сталин. Жизнь одного вождя - Хлевнюк Олег Витальевич - Страница 113

Высшим авторитетом и главным адресатом для всех перечисленных категорий жалобщиков и заявителей был, конечно, Сталин. Точное количество писем, которые поступали на его имя, неизвестно. Однако вряд ли их было меньше, чем несколько сотен тысяч в год[950]. Очевидно, что далеко не все письма доходили до Сталина. Он получал выборку, содержание которой демонстрирует степень осведомленности вождя в вопросах «народной жизни» и позволяет судить о его эпистолярных предпочтениях.

Работа с корреспонденцией на имя Сталина представляла собой сложную бюрократическую процедуру. В структуре Особого сектора ЦК ВКП(б) – личной канцелярии Сталина – существовало специальное подразделение, занимавшееся обработкой писем на имя вождя. В начале 1950 г. в нем насчитывалось 20 сотрудников[951]. Они принимали и регистрировали корреспонденцию, рассылая значительную ее часть в различные ведомства для рассмотрения. Наиболее важные и интересные письма докладывались руководителям Особого сектора, в частности помощнику Сталина Поскребышеву[952]. Он, судя по всему, еще раз фильтровал корреспонденцию, производя окончательную выборку для Сталина. Благодаря системе многоуровневого отбора в поле внимания Сталина попадали лишь некоторые из сотен тысяч обращений и заявлений снизу, приходивших на его имя. Причем со временем их количество только сокращалось. Если в первой половине 1946 г. Сталину для личного ознакомления направлялось в среднем 10 писем в месяц, то в 1952 г. – от одного до двух[953].

Немногочисленные письма, достигавшие стола Сталина, мало говорили о реальной жизни страны. Большинство из них относились к трем категориям: запросы по «теоретическим вопросам», письма старых знакомых, наконец, многочисленные приветствия. Сравнительно нечасто Сталину докладывались критические заявления, осторожно обличавшие различные неприглядные стороны советской действительности. Этот отбор во многом отражал нараставшее стремление вождя жить воспоминаниями о прошлом или прогнозами на будущее. Насущные проблемы были не в чести.

Однако как бы плохо ни знал Сталин жизнь народа, народ еще хуже представлял себе истинного вождя. В силу характера и личных качеств (сильный акцент, медлительность, временами заметное косноязычие), а отчасти намеренно Сталин, в отличие от многих других диктаторов, редко выступал с речами перед большими аудиториями. Он предпочитал публиковать тексты. Агрессивная пропаганда сталинских статей, интервью, теоретических трудов создавала эффект всепроникающего присутствия невидимого вождя. Таинственная немногословность питала харизматичность. Постепенно сформированный в 1920-е – 1930-е годы сталинский миф получил завершенное выражение в известных официальных текстах – Кратком курсе истории ВКП(б) и Краткой биографии Сталина. Их концепция, созданная самим Сталиным, была простой и легкой для восприятия. Деяния партии представлялись как движение от победы к победе. Сталин был объявлен изначальным вождем партии и прямым наследником Ленина. Партия и Сталин считались непогрешимыми и всегда правыми не только в текущих делах, но и с точки зрения исторической перспективы. Провалы сталинской политики, голод, массовые репрессии, внешнеполитические ошибки и т. п. табуировались. Трудности и недостатки признавались в самом общем виде, но приписывались чаще всего вредительству врагов, в некоторой степени зловредности бюрократов или абстрактной незрелости социализма на данной стадии его развития.

Многие условия способствовали прочному закреплению сталинского мифа в общественном сознании. Абсолютная цензура уничтожала любые неофициальные источники достоверной информации. Активная пропаганда сопровождалась репрессиями и подавлением малейшего инакомыслия. Естественное стремление к позитивному восприятию действительности, какой бы сложной она ни была, и, конечно, страх заставляли советских людей принимать и усваивать официальные трактовки реальности. Строго контролируемая алхимия официальной сталинианы[954] создавала фальшивые, а потому вдвойне величественные образы Сталина и его свершений. Эти образы надолго пережили самого Сталина.

Миф Сталина

В число штампов современной отечественной публицистики прочно вошла фраза, которую, по воспоминаниям маршала авиации А. Е. Голованова, Сталин якобы произнес в декабре 1943 г.: «Я знаю, что когда меня не будет, не один ушат грязи будет вылит на мою голову. Но я уверен, что ветер истории все это развеет»[955]. Еще шире цитируется вольный пересказ слов Голованова поэтом Ф. Чуевым: «Сам Сталин, помнится, сказал во время войны: «Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора. Но ветер истории безжалостно развеет ее!»»[956]

Мемуары, что хорошо известно историкам, – источник ненадежный. В них нередко перемешиваются правда и вымыслы, навеянные последующими событиями и впечатлениями. Не были ли воспоминания Голованова слишком прямым ответом на обвинения хрущевской «десталинизации»? Как и другие диктаторы, Сталин строил свою державу на века. Он постоянно и неукоснительно демонстрировал убежденность в прочности и эпохальности своих идей и деяний. По какой же причине в беседе с совсем молодым генералом вождь «открыл душу», выдал свою неуверенность в будущем, столь тщательно маскируемую в иных случаях? Мы никогда не получим ответы на эти вопросы и не узнаем, не подвела ли Голованова память.

Однако независимо от того, были ли сказаны Сталиным эти слова, а если были – так ли они звучали, по существу они, несомненно, верны, хотя вовсе не в том смысле, который старался придать им Голованов. Прошли многие десятилетия со времени смерти Сталина, и его истинный образ действительно доверху засыпан тоннами словесного мусора, из которого вырос современный российский миф Сталина.

Его начало уходит в далекое прошлое, в сталинскую трактовку советской истории. Непоследовательная и все более вялотекущая десталинизация после смерти вождя посеяла лишь немногочисленные семена сомнений. Разоблачения Хрущева только приоткрыли завесу над реальными фактами, предложив в ряде случаев новые мифы. Заклейменными остались бывшие оппозиционеры, незыблемыми – оценки идеологии и практики строительства социализма. Массовые репрессии выдавались за чистки в номенклатуре, как будто и не было миллионов рядовых жертв террора. На долгие годы Хрущев оказался легкой добычей поклонников Сталина, которые до сих пор без труда ловят отца «оттепели» на противоречиях и фальсификациях.

Между тем в Советском Союзе сформировалось несколько поколений людей, воспитанных либо на догмах сталинской пропаганды, либо на традициях половинчатой хрущевской десталинизации. Именно эти две линии столкнулись в годы горбачевской перестройки. Предложенное в то время возвращение к Хрущеву не могло в полной мере способствовать преодолению мифа Сталина. Новые возможности появились после открытия архивов в начале 1990-х годов. Документы углубили и в чем-то изменили многие представления о Сталине и сталинской системе, позволили окончательно решить значительную часть дискуссионных вопросов. Однако в целом новые знания остались достоянием профессионалов и исторически образованных читателей. Массовые представления питались газетно-телевизионными сенсациями и сталинскими или хрущевскими стереотипами. Существовало много причин для отторжения достижений научной историографии. Однако главными, видимо, были две. С одной стороны, наука, как и вся страна, находилась в состоянии кризиса и не смогла организовать действенные каналы адаптации и трансляции научного знания. С другой стороны, сталинское прошлое превратилось в политическую проблему. Сначала распад СССР и стрессы переходного периода сделали миф Сталина символом протеста против лидеров новой России. Затем социальный заказ на «сильную руку» и «порядок» был перехвачен политиками, благодаря чему апология Сталина получила дополнительный импульс. По многим параметрам современный миф Сталина приближается к образцам пропаганды собственно сталинского периода и существенно превосходит стереотипы застенчивой брежневской ресталинизации.