Мичман Изи - Марриет Фредерик - Страница 82

— Что он говорит? — спросил дон Филипп.

Гаскойн перевёл всё, что рассказал Мести. Его рассказ вызвал огромный интерес у всех присутствующих, а Мести продолжал:

— Так вот, масса Тихоня, как только женщина вышла из кухни, чтобы принести миску, вытащил я порошок да и высыпал в кастрюлю. Потом я сажусь за стол и ем чёрный хлеб, который хорош для чёрного. Вернувшись, женщина ещё раз помешала в кастрюле, переложила жаркое в миску и отнесла её монаху в комнату. Бог мой, вы бы поглядели, с каким смаком он уплетал кролика, даже косточки обсасывал и подбирал подливку хлебом!

«Ага, — говорю я, — кролик вам очень понравился, масса монах, но подождём немного!» А потом он вылакал целую бутылку вина и велел подавать мулов. Вместо платы за ужин он положил руки на голову женщине, и та осталась очень довольна.

Луна светила ярко, мы ехали всё выше в горы. Часа через два монах кладёт руку на живот вот так, слазит с мула и садится на камень. Он крутится и вертится, извивается и стонет беспрестанно целых полчаса и смотрит на меня так, как будто хочет сказать: это твоих рук дело, чёрный дьявол? — но сказать ничего не может. Тогда я вытаскиваю бумажку, где был порошок, и показываю ему: ты, мол, проглотил его. Он ещё раз поглядел на меня, а я смеюсь, — и он умер.

— Ох, Мести, Мести! — воскликнул Джек. — Зачем тебе понадобилось травить монаха? Теперь беды не оберёшься!

— Он умер, масса Тихоня, и значит, больше не будет бед.

Гаскойн перевёл эту часть рассказа дону Филиппу и Агнессе: на лице дона Филиппа отразилась озабоченность, на лице Агнессы — ужас.

— Пусть продолжает, — сказал дон Филипп. — Мне очень хочется услышать, что он сделал с телом.

По просьбе Джека Мести продолжил:

— Я долго думал, что мне делать с ним, и решил: сниму-ка я с него плащ, рясу и другую одежду — всё, что на нём есть, и спрячу тело куда-нибудь подальше. Я поднял его на руки, отнёс туда, где я приметил расщелину в скале, в стороне от дороги, и бросил его туда, а затем закидал тело большими камнями, пока его не стало видно. Потом я сел на своего мула, проделал три-четыре мили, ведя на поводу второго мула, и оказался в большом лесу. Здесь я снял с мула седло и уздечку, стегнул его и отпустил на волю. Потом я разорвал всю одежду монаха на клочки, кроме плаща и рясы, и развесил их по кустам: один клочок здесь, другой клочок там. Теперь никто не узнает, что я похоронил монаха, — сказал я, надел монашескую рясу и плащ, закрыл лицо капюшоном и сел на мула. «Куда ехать? — спрашиваю себя. — Эта дорога мне не подходит, тут меня могут узнать. Поеду-ка я прямо через лес, пока не найду другую». Так я и сделал — ехал, ехал по лесу, верно, не меньше двух миль. Луна зашла, и в лесу стало темно хоть глаз выколи. И тут пять-шесть человек хватают под уздцы моего мула. У них оружие, а у меня ничего нет, что я мог поделать? Они мне что-то говорят, я не отвечаю и не показываю лица. Очень скоро они нашли сумку с деньгами (чёрт бы их побрал!) и повели моего мула через лес. И вот мы подъехали к большой поляне, на которой горел костер. Вокруг него лежали люди, много людей: одни ели, другие пили. Стащили они меня с мула, а я наклонил голову и протянул к ним руки, как это делают монахи, когда благословляют. Они подвели меня к какому-то человеку и вывалили у его ног все мои денежки из сумки. Он что-то приказал им, а я глянул через щель в капюшоне и увидел перед собой знакомое лицо. «Эге, — говорю я сам себе, — да это проклятый каторжник дон Сильвио!»

— Дон Сильвио! — воскликнул Джек.

— Что он там говорил о доне Сильвио? — с нетерпением спросил дон Филипп.

Когда рассказ Мести опять перевели, он продолжал:

— Меня отвели в сторону, там привязали к дереву и оставили. Они ели, пили и веселились, но забыли угостить меня. Так как мне нечего было жевать, я принялся грызть верёвки и перегрыз их, но простоял ещё два часа, пока они все не заснули и не наступила тишина. Я всё время говорил себе — подожди немного. Когда они все заснули, я вытащил нож и пополз по земле, как это умеют делать у нас на родине. Потом я приподнял голову и огляделся: на вахте стояли два каторжника, но они ожидали опасность с другой стороны и не видели, каким галсом я лавирую. Я пополз дальше и лёг борт о борт с этим мерзавцем — доном Сильвио. Он спал крепко, положив под голову мою сумку с долларами. «Нетолго тепе влатеть ими, неготяй», — думаю я. Я оглядываюсь по сторонам, никто не обращает на меня внимания. Тогда я погружаю мой нож прямо ему в сердце и зажимаю рот рукой, чтобы он не пикнул. Он забился, открыл глаза. Тогда я сбросил капюшон и открыл ему своё лицо. Он хотел что-то сказать, но я зажал ему рот ещё крепче, ударил ножом ещё раз, и мерзавец застыл, как бревно.

— Подожди, Мести, мы расскажем об этом дону Филиппу.

— Умер! Дон Сильвио мёртв! О, Мести, ты заслуживаешь вечную благодарность нашей семьи, ибо пока дон Сильвио был жив, мой отец не мог считать себя в безопасности!

— Когда я вогнал нож в сердце дона Сильвио, я остался лежать рядом с ним ещё некоторое время, как будто бы ничего не случилось. Потом я вытащил из-под его головы свою сумку с долларами и, ощупав его с головы до ног, забрал у него пистолет и кошелёк, полный золота. Вот он, гляньте. Я взял их и осмотрелся: все спали, и я пополз назад к своему дереву. Там я встал, как стоял прежде, чтобы немного подумать. Вахтенный подошёл ко мне, увидел, что всё в порядке, и ушёл. Повезло мне, клянусь небесами, что я вернулся к дереву! Я немного подождал и пополз. И полз, пока не добрался до кустов. Тогда я бросился бежать так, что только пятки сверкали. Когда наступил рассвет, я так устал, что лёг отдохнуть в кустах и провёл там целый день. Ночью я пустился в путь и скоро нашёл знакомую дорогу. Я не ел целые сутки. Когда я отыскал дом, где мы ужинали с монахом, я просунул голову в дверь и увидел ту женщину, что угощала нас ужином. Я жестом показал, что голоден. Говорить я не мог, зато усиленно набивал рот едой и даже лица не открывал. Женщине это не понравилось, она начала скандалить, но я отбросил капюшон и показал ей своё чёрное лицо и белые зубы — она приняла меня за дьявола и так испугалась, что убежала из дома, а я наелся до отвала и отправился дальше. Сюда добрался утром и прятался целый день, чтобы прийти к вам в сумерках. Вот и вся история, масса Тихоня. Возвращаю вам вашу тысячу долларов в целости и сохранности, к тому же вы избавились от мерзавца-монаха и проклятого каторжника дона Сильвио!

— Переведи эту часть рассказа, Нед, — попросил Джек Гаскойна, а сам обратился к Мести: — Я очень боялся за тебя, Мести, но утешался мыслью, что ты перехитришь попа. Так оно и оказалось! Эту тысячу долларов ты заслужил, Мести. Возьми их, они твои!

— Нет, cap, доллары не мои. С меня хватит кошелёк дона Сильвио, он туго набит золотыми. Оставьте свои деньги у себя, масса Тихоня, а я оставлю себе своё золото.

— Боюсь, что дело может выплыть наружу, Мести. Женщина, которая тебя видела, распустит слух, что на неё напал чёрный монах, и это вызовет подозрение. Ведь монахи в монастыре знают, что отец Томазо уехал вместе с тобой.

— Да, я об этом думал, но когда человек подыхает с голоду, он забывает обо всём, кроме еды.

— Я не виню тебя. Однако сейчас мне нужно посоветоваться с доном Филиппом.

— А я тем временем, с вашего позволения, сяду за стол и немного подкреплюсь, масса Изи. Я такой голодный, что могу слопать монаха, мула и всё, что угодно.

— Ешь, дружище, и пей, сколько влезет!

Беседа мичманов и дона Филиппа заняла немного времени. Все пришли к выводу, что Мести нужно убираться с острова как можно скорее, а им самим следует отвести от себя подозрение в причастности к этому делу. Дон Филипп и Агнесса отправились к отцу, чтобы ознакомить его с последними событиями и попросить его совета.

Когда они вошли в его комнату, дон Рибьера встретил своего сына словами:

— Вы слышали, брат Томазо вернулся наконец? Так сказали мне слуги.

— Такой слух нам на руку, — ответил дон Филипп. — Но приготовьтесь выслушать нечто иное.