Блеф - Ковер Артур Байрон - Страница 70

– Это моя комната, – сказал джокер. – Моя комната, и я возвращаю ее себе. А ты, натуралка… тебе здесь нечего делать.

Крохотная тощая фигура сделала шаг вперед, к единственному окну в комнате. И Миша сразу же узнала джокера.

Серо-белые рваные тряпки, обмотанные вокруг головы, грязные повязки, в смеси уличной грязи и крови. Торчащие грязные волосы. Руки тоже были покрыты повязками, сквозь них сочилась кровь, и ее темно-красные капли падали на пол. Одежда, которой он прикрывал свое изуродованное тело, была завязана узлами в тех местах, где она порвалась. Она знала, что под ней на его теле есть и другие раны, незаживающие.

Она каждый день его видела. Джокер глазел на нее, следил за ней. Он попадался ей в коридоре, рядом с ее дверью, на улице, рядом с домом. Постоянно ходил следом за ней. Никогда не заговаривал, но его злоба была совершенно очевидна. «Стигмат», так назвал его Гимли в самый первый день, когда она призналась ему, что боится этого существа.

– Так его зовут. Все время кровью истекает, блин. Прояви хоть чуточку сострадания, чтоб тебя. Стиг никому вреда не причинит.

Но взгляд Стигмата, пустой взгляд желтоватых глаз, все равно пугал ее. Он всегда был рядом, всегда корчил злобную мину, когда она смотрела на него в ответ. Джокер, этого достаточно. Один из детей шайтана, заклейменный Дикой Картой.

– Убирайся, – снова сказала Миша.

– Это моя комната, – настойчиво, словно капризный ребенок, повторил он, нервно переминаясь с ноги на ногу.

– Ты ошибся. Я за нее заплатила.

– Она была моей первее. Я всегда здесь жил, еще с тех пор, как…

Его губы сжались. Он сжал кулак на правой руке, повязки покраснели, и он потряс кулаком перед ее лицом.

– С тех пор, как случилось это. Пришел сюда в ту самую ночь, когда подхватил Дикую Карту. Девять лет назад, а потом они выгнали меня, потому что я пару месяцев не заплатил. Я сказал им, что заплачу, обязательно. Но они не стали ждать. Они предпочли брать деньги у натуралов.

– Комната моя, – повторила Миша.

– У тебя мои вещи. Я все здесь оставил.

– Их забрал владелец, а не я. Убрали в подвал, под замок.

Лицо Стигмата перекосилось. Он принялся выплевывать слова так, будто они жгли ему язык, едва не выкрикивая.

– Ты натуралка. Он натурал. Вам здесь не место. Мы вас ненавидим.

Оскорбления переполнили чашу терпения Миши. Ее охватила холодная ярость, и она встала, выставив палец в сторону джокера.

– Вы отбросы! – крикнула она Стигмату. Будто всему Джокертауну. Сейчас она вела себя как дома, в Сирии, давая отповедь джокерам, нищенствующим у ворот Дамаска. – Богненавидит вас. Покайтесь в своих грехах, и, возможно, вы будете прощены. Но не пытайтесь излить свой яд на меня.

Прямо посреди фразы она внезапно почувствовала хорошо знакомое головокружение и потерю ориентации.

– Нет! – вскричала Миша, протестуя против внезапно навалившегося видения. Но знала, что укрыться от хикмы, божественной мудрости, невозможно. – Иншалла. Да будет воля Твоя, – сказала она уже тише. Аллах посещает людей так, как пожелает, и тогда, когда пожелает.

Комната и Стигмат расплылись. Длань Аллаха коснулась ее. Ее глаза стали Его глазами. И ее охватил кошмар наяву, заслоняя убогую реальность Джокертауна, грязной комнаты и мечущего угрозы Стигмата.

Она снова оказалась в Бадият Аш-шам, пустыне. Стояла в мечети ее брата.

Нур аль-Алла стоял прямо перед ней, изумрудное сияние его кожи померкло, скрытое невероятно мощными струями крови, стекавшей по его джеллабе. Его дрожащая рука обвиняюще указывала на нее. Он поднял подбородок, показывая побелевшие края зияющей, словно рот, раны в горле. Попытался заговорить, но его голос, когда-то такой мощный и убедительный, теперь шуршал и скрежетал, будто песок и гравий. Она ничего не поняла, кроме ненависти в его глазах. Миша ахнула, склоняясь под этим обвиняющим злобным взглядом.

– Это не я! – рыдая, сказала она, падая перед ним на колени в мольбе. – Моей рукой двигала сила шайтана. Он воспользовался моей злобой и завистью. Прошу…

Она пыталась объяснить брату, что не виновна перед ним, но, подняв взгляд, увидела, что перед ней стоит не Нур аль-Алла, а Хартманн.

И смеется.

– Я зверь, срывающий покрывала разума, – сказал он. Его рука выпрямилась в ее сторону, грозя схватить. Она отпрянула, но поздно. Будто когти, его ногти впились ей в глаза, вспороли тонкую кожу на лице. Ослепнув, она закричала, запрокинув голову от мучительной боли, извиваясь, не в силах вырваться из пальцев Хартманна, которые рвали кожу и выдавливали ей глаза.

– Здесь нет покрывал. Нет масок. Позволь показать тебе правду, скрытую за ними. Позволь показать тебе, какого цвета джокер, скрывающийся внутри.

Он сжал пальцы сильнее, разрывая и распарывая. Лохмотья плоти летели в стороны из-под его когтей, она почувствовала, как по изуродованному лицу струится горячая кровь. Она стонала, плакала, ее руки тщетно пытались бороться с ним, но он снова и снова рвал ее лицо, отрывая плоть от мышц и мышцы от костей.

– Твое лицо станет нагим, – сказал Хартманн. – И они в ужасе убегут от тебя. Смотри, смотри на то, какого цвета твоя голова внутри. Ты же просто джокер. Грешница, как и все остальные. Я вижу твои мысли, я чувствую их вкус. Ты такая же, как все. Такая же.

Она посмотрела на него сквозь струящуюся кровь. Хотя внешне это все еще был Хартманн, почему-то у него стало лицо юноши. Его голову окружали тысячи ос, злобно жужжа. Но, пребывая в ужасных мучениях, она вдруг почувствовала ласковое прикосновение к плечу. Повернулась и увидела стоящую позади Сару Моргенштерн.

– Прости, – сказала Сара. – Это моя вина. Позволь мне прогнать его.

И на этом видение, ниспосланное Аллахом, закончилось. Она поняла, что лежит на полу, тяжело дыша. Дрожа, покрывшись испариной, она подняла руки к лицу. С изумлением ощутила под пальцами нетронутую кожу и плоть.

Стигмат изумленно глядел на женщину, плачущую, лежащую на плохо оструганном дощатом полу.

– Да ты точно не натуралка чертова, – сказал он, и в его голосе появилось сочувствие. – Ты действительно одна из нас.

Он вздохнул. На его руках снова повисли капли крови. Упали на пол.

– Все равно это моя комната, и я хочу ее обратно, – сказал он, но в его словах уже не было злобы. – Я подожду. Подожду.

И он тихо пошел к двери.

– Одна из нас, – повторил он, покачав покрытой кровью и грязью головой. И вышел.

Пятница, 18.10

– Значит, слухи оказались правдой. Ты вернулся.

Голос прозвучал сзади, из-за переполненного мусорного контейнера. Гимли резко повернулся, оскалившись. Его ноги подняли брызги из покрытой масляной пленкой лужи, остатков дождя, прошедшего днем.

– Кто тут еще, на хрен?

Карлик прижал к боку левую руку, сжатую в кулак, а правая уже повисла у края ветровки, которую он надел, хотя вечер был теплый. Внутри пояс оттягивал пистолет с глушителем калибра.38.

– У тебя две секунды на то, чтобы не остаться просто воспоминанием.

– Ну, все преходяще, как и мы сами, так ведь?

Голос молодой, подумал Гимли. Увидел в свете уличного фонаря фигуру позади мусорного бака.

– Это я, Гимли, – сказал человек. – Кройд. Убери свою чертову ручонку от пушки. Я тебе не коп.

– Кройд? – прищурившись, переспросил Гимли. Слегка расслабился, но все еще стоял, присев всем своим невысоким массивным телом. – На этот раз твой туз был бит, похоже. Никогда тебя таким не видел.

Человек усмехнулся мрачно. Его лицо и руки были белыми, как фарфор, зрачки – тускло-красными, а спутанные каштановые волосы лишь подчеркивали бледность кожи.

– Ага, блин. Приходится на солнце не выходить, но я всегда больше любил ночь. Волосы выкрасил, темные очки ношу, но вот потерял. Хотя на этот раз кое-какая сила все равно есть. И то хлеб.

Гимли ждал. Если этот парень – Кройд, чудесно. Если нет, Гимли не намеревался давать ему шанс что-нибудь выкинуть. Вернувшись в Нью-Йорк, он снова стал вспыльчивым и резким. С Поляковым они встретятся не раньше понедельника, когда Хартманн, по слухам, должен объявить свою цену. Эта долбаная арабская баба, ненавидящая джокеров и через раз несущая всякую религиозную чушь, когда у нее не случаются эти ее «видения», старые друзья из ДСО, с которыми он потерял связь, пока был в Европе и России, война между «Призрачным кулаком» и мафией, демагогия Барнетта… Как уж тут почувствуешь себя в безопасности.