Февраль (СИ) - Сахарова Ирина - Страница 88

А по поводу предыдущей ночи, которую мы провели вместе – я ведь так и не видела его раздетым! Сейчас я вспоминала, как он перехватил мои запястья, когда я расстёгивала на нём рубашку – он будто призывал меня остановиться. Я тогда расценила этот жест по-своему, а на самом деле он просто боялся, что я увижу царапину на его правом предплечье. И я ведь так и не раздела его тогда, просто расстегнула пуговицы, а потом он перенял у меня инициативу, и мне стало уже не до чего. В конце концов, и он меня тоже не раздевал, ограничившись тем, что просто опустил вырез платья на моей груди, а юбку, наоборот, поднял. От одежды мы избавились гораздо позже, как раз, когда погас свет – ещё одна чёртова случайность, избавившая Габриеля от подозрений! А потом, когда я зажгла свечу, Габриель лежал у стены, повернувшись к ней как раз правым плечом, которое я никак не могла увидеть в полумраке. А когда мы снова начали заниматься любовью, мне в очередной раз стало не до этого. И, наверное, не такой уж и страшной была эта рана, раз она не мешала ему в быту – скорее всего, просто царапина, потому я и не обратила на неё внимания в моменты нашей близости.

А Эрнест… он ведь обо всём знал! Он был слишком хорошим полицейским для того, чтобы не проверить все возможные версии. Но в ночь перед побегом Габриеля он был со мной, а ушёл только наутро, и вот тогда-то, наверняка, он зашёл к нему и посмотрел-таки на его плечо. А потом – тогда, на лестнице – он хотел сказать мне об этом, я ведь видела, что он хотел сообщить мне что-то важное, и… не смог. Не решился. Понял, наверное, что я не поверю в такую возмутительную правду, и решу, что он нарочно всё это придумал, чтобы поссорить нас.

И он промолчал. Промолчал, опять же, защищая меня от неприятных открытий, оттягивая неприятный момент на потом… чтобы, вероятно, заставить его сознаться при мне, уже когда они его поймают. Но они его так и не поймали.

Как же всё оказалось просто, чёрт возьми! До такой степени просто… Слова покойной Виттории Фальконе зазвучали у меня в голове, и я подняла растерянный взгляд на Арсения.

– Соколица… так она всё-таки знала? Выходит, она знала о нём?

– Я тоже озадачился, – русский журналист задумчиво потёр подбородок. – Мы тогда подумали, что она считала за доказательство письмо Ватрушкина, или просто сочиняла, чтобы привлечь к себе внимание… Но, выходит, что ей и впрямь было известно нечто большее?

Томас спросил, о каких письмах речь, и Арсен рассказал ему. Больше не было смысла утаивать это.

Факт остаётся фактом: на счёт мадам Соколицы мы так и не могли судить наверняка, довольствуясь лишь своими догадками. И лишь на следующий день Жан Робер открыл мне истину: Фальконе, действительно, знала о Габриеле. Все те слова, что она говорила за обедом, Соколица адресовала персонально ему. Он понимал и бесился, чувствуя себя во власти этой женщины. И наверняка именно это являлось причиной его удручённого состояния, а вовсе не помолвка с Габриэллой, как мне казалось тогда!

Фальконе знала о нём, и откровенно издевалась, а в плату за молчание потребовала ещё один портрет. Смелая она была или глупая? Скорее, и то, и другое. А ещё её невероятно будоражило это чувство опасности – пресытившаяся жизнью итальянка решила поиграть в смертельную игру, за что и поплатилась. Никакого портрета Габриель ей не написал, он просто убил её.

И так она никому и не сказала, что в день убийства Селины видела его, идущего в сторону парка. Сама она стояла у ворот в ожидании экипажа, чтобы ехать с Арсеном в город, стояла в тени акации, скрываясь от солнца, потому Габриель и не заметил её. А она увидела, как тот сворачивает на лесную тропку, ведущую к реке, и тогда не предала этому значения. А потом, когда об убийстве Селины стало известно, сопоставила одно к другому, и сделала выводы. Вот только выводы были совершенно не те! Вместо того чтобы сразу рассказать обо всём Витгену, спасти от подозрения меня и спасти жизнь Габриэллы и свою собственную, Соколица решила шантажировать убийцу. Понятия не имею, чем она думала в тот момент, и как вообще ей пришла в голову такая замечательная идея! Но она решила поиграть, начитавшись трудов Фрейда, возомнила себя знатоком человеческого разума, и ей было безумно интересно, чем всё это закончится. Что ж, всё закончилось довольно быстро, единственным возможным способом.

И мы бы никогда не узнали об этом, если бы не её привычка вести дневник. Именно его Лассард и забрал на память, когда заходил той ночью в номер Соколицы. И представьте себе удивление комиссара Витгена, когда он вежливо просит вернуть взятую вещь на место, и несчастный венгр отдаёт тетрадь в кожаном переплёте. Записи были сделаны преимущественно на итальянском, так что понадобилось некоторое время, чтобы их перевести, поскольку ни сам Витген, ни де Бриньон с честной компанией итальянского не знали. А уж когда нашли переводчика, тот расшифровал им последние несколько страниц, и полиция дружно пришла в ужас от беспросветной глупости мадам Фальконе, которая, фактически, сама же, собственными руками, себя и погубила.

Вот такая история.

О моей же роли в этом не знал никто, кроме Эрнеста, Жана и Арсения. Де Бриньон бросился на поиски, как только узнал, что я наведывалась в комнату к Габриелю – в отличие от Робера и Арно, он сразу понял, что означал мой визит. К тому же, он слишком хорошо знал меня: я не стала бы ставить под вопрос свою репутацию ради каких-то трусиков! Иногда я и вовсе не носила белья, и об этом Эрнест тоже знал.

Представьте себе его отчаяние, когда в моём номере не обнаружилось ни меня, ни его револьвера, лишь пустая кобура. Он понятия не имел, где меня искать, но сидеть на месте не стал, этот человек привык действовать. И верный Жан Робер, чувствующий вину за свою оплошность, последовал за ним.

Начали они с парка, но парк был огромен, и если бы не та пачка таблеток, оброненная мною на лесной тропинке, они в жизни бы не отыскали меня. Эрнест нашёл её первым, и сообразил, что в той стороне находится только одно место, куда я могла бы пойти – домик у реки. А за мостом ещё одна дорога до города, но куда ближе – железнодорожная станция. Потом де Бриньон услышал выстрел, и получил живейшее подтверждение своих догадок, а что было дальше вы знаете. Жан Робер выстрел тоже слышал, но прибежал десятью минутами позже, так что самое интересное пропустил.

Поэтому о том, кто на самом деле застрелил Габриеля Гранье, знали только мы двое – де Бриньон и я. Планшетов ни словом не обмолвился, что я тоже была там, потому что тогда ему пришлось бы признаться, что он хотел помочь нам бежать. А это могло выйти ему боком, ведь он, фактически, покрывал убийцу, и даже выправил поддельные документы для него и его любовницы! Которые, надо сказать, волшебным образом исчезли куда-то, и наверняка не без помощи Эрнеста. Так что никто не узнал, что в тот злополучный день в домике у реки Габриель был не один. Для всех Жозефина Лавиолетт гуляла по парку, а потом попала под дождь и подхватила воспаление лёгких – в это поверили все, включая проницательного Томаса.

Правда, под конец нашей беседы он всё же сказал:

– И всё равно здесь что-то не так!

Я уже не боялась этого человека, убедившись в том, что он желает мне только добра, но проницательность его меня, порой, иногда пугала.

– Что ещё не даёт вам покоя, Томас? – С живейшей готовностью объяснить, полюбопытствовал Арсен. – Вроде бы уже всё разложили по полочкам, а вы всё никак не успокоитесь!

– Не понимаю, почему он отошёл от своих привычек, и убил ту женщину, Иветту Симонс! – Признался Томас, но при этом вовсе не смотрел на меня вопросительно, и не пытался делать никаких намёков. Он, похоже, и не думал в этом направлении, несмотря на то, что я упоминала как-то, что была знакома с Иветтой.

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем, – ответил русский журналист, безразлично пожимая плечами. Его такие мелочи не волновали – ну, право слово, кто их поймёт, этих сумасшедших?

– Блондинка, чертополох… – Продолжал недоумевать Томас, хмуря тёмные брови. – Как-то всё это… неизысканно, что ли? Я читал, что её единственную задушили голыми руками, а не верёвкой, не поясом. К тому же, до отъезда в Швейцарию, эта Симонс была единственной его жертвой, убитой не в Париже, а в Лионе!