Февраль (СИ) - Сахарова Ирина - Страница 34

Определённо, у этой девочки всё было проще простого! Неужели и я была такой наивной в её годы?

– Габриэлла, я не могу уехать, – искренне сказала ей я. – Если вы забыли, вчера неподалёку от отеля произошло убийство, и комиссар Витген строго-настрого запретил мне покидать «Коффин» без его на то дозволения.

Это было преувеличение, ничего мне Витген не запрещал и запретить не мог в принципе, но я решила не объяснять Габриэлле всех нюансов своего непростого положения. Разумеется, я не могла уехать, чёрт возьми! Но меня и так скоро увезут отсюда в наручниках, так что эта малышка могла не волноваться.

– Но… как же… – Она поджала губы, и, спрятав лицо в ладонях, наконец-то разрыдалась. Всё к этому и шло, так что я была готова заранее. Обняв её, я тихо сказала:

– Хотите, чтобы я поговорила с ним? – Я невольно усмехнулась. – Представляю, как глупо это будет выглядеть, учитывая то, что он мне в любви не признавался и ни малейших намёков не делал! Но ради вас я готова, если вам так будет спокойнее. Я скажу ему, что между нами невозможно ничего, кроме дружбы. Или вас и это не устраивает? Хорошо. Ничего, кроме… соседства за обеденным столом! Габриэлла, умоляю, давайте хотя бы так, я очень не хочу пересаживаться – оставшееся свободное место находится рядом с мсье Лассардом, а он мне антипатичен, я бы не хотела сидеть с ним рядом.

Девушка рассмеялась сквозь слёзы, и обняла меня, уткнувшись в моё плечо. И вновь продолжила плакать, на этот раз от радости.

– Ах, мадам Лавиолетт, какая же вы хорошая и добрая! Всё то, что говорила о вас моя мать… это неправда! Я знала, что это неправда! Вы… вы оказались такой чуткой, способной на столь благородный поступок! Боже, я буду вам так благодарна, если вы… Ах, мадам Лавиолетт, прошу вас, простите меня, простите! Я такая глупая, и этот мой визит, он ведь невежлив, и… но я ведь люблю Габриеля! Я так сильно его люблю!

Если бы у меня было сердце, несомненно, оно разрывалось бы от боли в этот момент.

Но, спасибо Рене, сделавшему меня бессердечной. Я не почувствовала практически ничего, кроме лёгкого разочарования – на моём платье остались влажные пятна от её слёз.

– Извините меня ещё раз, – всхлипнув, сказала Габриэлла. Я улыбнулась ей так добродушно, как только могла, и услужливо протянула свой платок. Девушка с благодарностью приняла его, вытерла слёзы, и счастливо улыбнулась в ответ. – Вы просто чудо, мадам Лавиолетт, знали бы вы, как я вам благодарна!

Чудо. Я! Бо-оже, сколько людей с тобой бы поспорили, дорогая! Проводив Габриэллу, я закрыла за ней дверь, и, вернувшись к трельяжу, устало опустилась на мягкий пуфик. Я просидела без движения довольно долгое время – Габриель, намучившийся со мной сегодня, удивился бы до глубины души, если бы узнал, что я могу не шевелиться так долго.

Габриель…

«Боже, ну как меня угораздило?!», с раздражением на саму себя подумала я, и, повернувшись к зеркалу, стала порывистыми движениями причёсывать волосы. Иногда я делала себе больно, но не обращала на эту боль ни малейшего внимания, а всё продолжала и продолжала, до тех пор, пока не добилась желаемого результата. И вот, с распущенными гладкими волосами, я поднялась со своего места, и вышла на балкон. Мне нужен был свежий воздух, определённо. У меня вновь начала кружиться голова из-за всего этого.

Я встала у перил, и посмотрела вниз – прежде мне никогда не доводилось здесь бывать. Эта часть отеля выходила не на сад, как из кабинета Витгена, а как раз на горы и озеро, и вид был поистине очарователен. Заснеженные альпийские шпили тянулись ввысь, разрезая облака – белые, густые, похожие на вату. Кое-где они меняли цвет на светло-серый, а где-то и вовсе наливались лиловым. Похоже, завтра будет гроза.

Меня, впрочем, не должно это волновать – завтра приедет французская полиция, и в моей тюремной камере всегда будет сухо, какая бы погода не была снаружи. Боже, как тяжко, как тоскливо на душе! Я опустила взор от альпийских вершин вниз, к озеру, и заметила парочку, гуляющую на берегу. Разумеется, Гарденберг и Франсуаза! И его верный Трой, а как же без него? Моя подруга то и дело останавливалась, приседала и гладила это чудовище, а оно, похоже, отвечало на её ласки – во всяком случае, хвост его весело болтался туда-сюда, что на собачьем языке означает выражение полнейшего счастья и довольства жизнью, если я ничего не путаю.

– Жозефина? – Тихий, волнительный голос слева от меня заставил меня вздрогнуть.

Габриель?! Как он здесь оказался? Я с удивлением повернулась вправо, и поняла, что балкон в «Коффине» был проходной, огибая отель с четырёх сторон. Получается, отсюда можно было попасть в любую комнату, не выходя в коридор. Удобно, если хочешь поболтать с кем-нибудь с глазу на глаз. Романтично, если хочешь в тайне ото всех проникнуть в спальню к девушке. И, главное, практично – горничным гораздо удобнее попадать из одной комнаты в другую! В очередной раз я подумала, что у Шустера в отеле предусмотрена каждая мелочь! И это была моя последняя разумная мысль, потому что в следующую секунду Габриель поцеловал меня.

Понятия не имею, с чего он взял, что может вот так запросто это сделать! Однако всё моё праведное возмущение развеялось как дым, когда его губы прикоснулись к моим губам, а его рука легла на мою шею, блокируя малейшие попытки к сопротивлению.

И всё-таки я нашла в себе сил отстраниться. До того, как окончательно потеряю голову.

– Гранье, чёрт бы вас побрал, что вы себе позволяете? – Спросила я строго, не забыв сделать шаг назад. Ещё одна мера предосторожности, чтобы не наброситься на него самой, поддавшись зову плоти. – Что на вас нашло?

– Прости меня, – сказал он покаянно. И, встав у перил, вцепился в поручни, видимо, пытаясь удержать самого себя от дальнейших посягательств на мою честь. – Прости, я не имел намерения тебя оскорбить! Я просто не смог сдержаться, только и всего.

– Я совсем забыла, когда это мы перешли на «ты»? – Нахмурив брови, спросила я.

– Ах, Жозефина, перестань! – Простонал он, а затем развернулся, и, взяв меня за плечи, прижал к стене – так, чтобы я не смогла отвернуться. И посмотрел мне в глаза, тем самым взглядом, от которого у меня мурашки побежали по всему телу.

Я хотела его, боже мой, как я его хотела! А потом он сказал:

– Я люблю тебя, Жозефина!

– Господи, Габриель, перестаньте! Мы знакомы с вами всего два дня, какая любовь, о чём вы? И отпустите меня, ради всего святого, нас могут увидеть! – Я попыталась высвободиться, но он держал меня крепко. Синяки останутся, наверное. Кожа-то у меня была нежная!

– Не делай вид, что я тебе безразличен, – произнёс он, вновь изводя меня этим своим магнетическим взглядом, – я же всё прекрасно вижу и понимаю! Почему ты не хочешь сделать ответное признание, Жозефина?

– Гранье, вы сошли с ума, – резюмировала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– И было от чего! Ты меня словно околдовала… и эти твои глаза… Боже, я ни у кого никогда не видел таких глаз… я словно потонул в них, и пропал… Жозефина, прошу, не мучай меня!

– Отпустите меня, Габриель, – я не могла больше смотреть на него, ибо самообладание моё начало давать сбой. Хороший такой сбой. Ещё секунда, и будет поздно. Поэтому я отвернулась, изо всех сил борясь с наваждением, и прикусила губу – думаю, этот соблазнительный жест был понят им неправильно. Он тихонько застонал, и спросил:

– Зачем ты так со мной? Тебе нравится надо мной издеваться?

– Габриель, я меньше всего на свете хотела бы издеваться над вами! – Искренне ответила я. – Прошу вас, отпустите меня и забудем об этом!

– Вот так, значит? – С подозрением спросил он. Я подумала, что смертельно обидела его, но Гранье сбегать в расстроенных чувствах не спешил, и выпускать меня из своих объятий тоже не торопился.

Определённо, передо мной был образец настоящего мужчины, готового идти до конца, невзирая на трудности.

Редчайший образец.

И я с удовольствием забрала бы его себе, и наслаждалась бы всеми преимуществами этой драгоценной находки, если бы минутами раньше не пообещала Габриэлле отступиться. Как только я вспомнила её полные слёз глаза, мне сразу же стало легче. Намного, намного легче.