Царьград. Трилогия - Посняков Андрей - Страница 166

Славные оказались пацаны – разговорчивые, не жадные:

– Ты хлебай, хлебай, ушицу-то! Добрая ушица, налимья.

Алексей подумал-подумал, да достал из сум переметных припасы, те, что Керим-сули пожаловал: хлеба пшеничного каравай, да сыра кружок, да вина фляжку плетеную. Угостил ребят:

– Кушайте!

– Благодарствуем, дяденька!

– Вино только, смотрите, водицей разбавьте, так не вздумайте пить – запьянеете.

Мальцы засмеялись:

– Да что ты, дяденька, – нешто мы пьяницы?

Под вино, да под ушицу, да под песню негромкую путник и уснул незаметненько – отвалился в сторону, в травушку, да и захрапел – умаялся. Кто-то из ребят его холстиной накрыл – спи, мил человеце! Отдыхай, а уж мы-то мешать не станем.

Незнамо почему, а доверял Алексей ребятам – может, потому, что лица у всех были родные, русские, да васильковые глаза, да волосы белобрысыми копнами… Знал почему-то – не возьмут пацаны ничего, не схитят, даже если б что и было.

Не схитили. Даже чего не съели, не выпили – аккуратно в холстиночку завернули – да в суму. Алексей раненько утром встал, умылся в речушке – мальчишки спали уже. Нет, впрочем, не все – один у костра потухшего носом клевал – караулил.

Путник улыбнулся, позвал тихонько:

– Эй, братец! Эй!

Потряс мальчишку за плечо, тот и распахнул веки:

– А? Что?

– Поехал я, братец.

– Прощевай!

– Прощай и ты… Да не буди своих, пусть выспятся. Спасибо за ушицу!

– И тебе – за вино, дяденька. Вкусное! Отродясь такого не пил.

Протопроедр ухмыльнулся в усы – ну, еще бы!

– На Муравский шлях как выйти?

– А вона – тропа.

– Спасибо.

Махнув пацаненку рукой, Алексей взял под уздцы коня, вывел из перелеска на шлях, уселся в седло, да в рысь – за этот-то день купцов бы догнать надо! Хороший денек блазнился, солнышко туманы утренние разгоняло, росу-алмазницу высушивало, по всему видать – славный будет день, славный. Оно и хорошо, что вёдро, а ну-ка бы – дождь? Посуху-то куда как лучше ехать.

Конь, хоть и был вчера покормлен, а время от времени припадал к траве, к клеверу – Алексей его тогда не гнал, ждал, когда пожует, подкрепится. Солнышко в небо синее выкатилось красивое – сверкающее, золотое, жаркое. Однако ж уже не знойное, не такое, как в середине лета или, скажем, на юге, в степях. Места пошли одно другого краше – тут рощица березовая, там – дубрава, тут – ельник, а за ельником, в овраге – орешник, а там, на холме, сосны. Красота кругом – не отвести взгляда. А ягод кругом – даже вот тут, считай, что на шляхе: малина, тамянка, калина, чуть к обочине смотришь – земляника, а где помокрее – голубика с черникою. Пичуги в деревьях поют, летают, таскают червяков в гнездышки, в сосняке – рядом уже – дятел стучит неуемно, а вот и жаворонок, а вот и кукушка – ку-ку, ку-ку… Славно!

Вроде и не особо торопился протопроедр – ехал, как хотелось – а все же нагнал туляков. Еще солнышко за холмами не село, а видна стала поднимающаяся за кленовой рощицей пыль. А пыль, она сама по себе не бывает, по всему ясно – возы.

Алексей пришпорил коня, птицей вылетел с поворота, упершись в вооруженную стражу. Бородачи-купцы – с сулицами, саблями. Смотрят недобро – мол, кто таков, откуда?

– Один я. Мне б с вами до Мценска.

– С далека ль пробираешься?

– С Еголдаевой тьмы.

Бородачи переглянулись – никакие они не купцы, бороды сбрей – совсем молодые парни, приказчики:

– Инда вперед проезжай маленько, там, на третьем возу, Ермолая-гостя спросишь. Думаю, не откажет – вчерась с Еголдаевой четверо таких, как ты, к нам пристало.

Поблагодарив парней, протопроедр погнал коня дальше, огибая вьюки и груженные объемистыми тюками телеги.

Купец Ермолай – невысокий, степенный, с морщинистым, при тщательно расчесанной бородке, лицом и прищуренным, с хитрецой, взглядом – встретил просьбу путника не то чтобы неприветливо, но и без особенной радости, проще говоря – безразлично.

– Один?

– Один, один. До Мценска, а то и раньше поворочу.

– Столоваться с нами будешь?

– М-м-м…

– Лучше с нами. Тогда все припасы – в общий котел, – ухмыльнувшись, Ермолай указал на сидевшего позади, на возу, крепкого рыжебородого мужика. – Алима-артельщика видишь?

– Ну.

– Ему и отдай припасы.

Алексей так и сделал, хотел, правда, спросить про тех четверых, с Еголдаевой – да забыл как-то. Пока с артельщиком говорил, покуда передавал продукты – забыл, а потом и не вспомнил. Не до того было – парня увидал знакомого! Ну надо же… Это ж как же? Он – не он?

Не выдержав, подъехал поближе: ну точно – он! Рыжая бородка, рыжая шевелюра – амбросиевский ведь парень-то! Как же его? М-м-м… Митря!

– Здоров, Митря! Не узнал?

– Не узнал, – спрыгнув с телеги, парень сдвинул на затылок шапку и внимательно посмотрел на протопроедра.

– Ну, помнишь, я еще частенько к старосте вашему заезжал, Епифану? Почти каждый год ездил.

– Постой, постой! – На лице Митри появилась задумчивая гримаса. – Я на людей памятлив… Ха! Так ты не Олексий ли будешь?! Тот, что про Царьград разные были-небылицы рассказывал?

– Да, Алексей я, – широко улыбнулся путник. – Ну, слава богу, вспомнил. Ты куда сейчас, не в родные места?

– Туда. – Парень кивнул и, понизив голос, поведал: – Говорят, прошлолетось все село наше сожгли басурмане. Язм-то в отходниках был, на издольщине – в Литве избы-хоромы рубил.

– Хо?! – неподдельно удивился протопроедр. – Так ты, выходит, что ж теперь – плотник?

– Выходит, плотник. – Митря радостно заулыбался, показав кривые белые зубы.

– А раньше, помнится, пастухом был, – хохотнул Алексей.

Старый знакомец разулыбался еще больше:

– Подпаском. Потом как-то артельщики через село наше проходили… лета два уж тому, а то и поболе – сманили, с ними и ушел. Но все честь по чести – у старосты Епифана отпросился, оброк присылал… Посейчас вот, серебришка заробил, да решил – домой, к матушке. Избу новую срублю, женюсь… Посейчас, слыхал, отстраивается Амбросиево – краше прежнего. Говорят, церкву новую рубят, заместо старой, сгоревшей. Вот я бы тут и сгодился…

– Ты это… – Алексей огляделся по сторонам. – Меньше бы кричал про свое серебришко…

– Так я и…

– Решил, значит, на родную сторонку податься?

– Вот… решил… Слышь! – Митря резко вскинул глаза. – А давай-ка и ты со мной, а? Человек ты всем на селе известный, не чужой, староста тебе – дружка, так и что тебе по чужедальним сторонушкам горя-злосчастия мыкать? Оставайся у нас! Избу миром сладим, девку найдем работящую – женишься, заживешь… А?

– А что? – протопроедр поспешно спрятал улыбку. – И правда – заглянуть, что ли, к вам? Давненько не был в Амбросиеве… Вообще-то, я в Мценск направляюсь, службишку у кого-нибудь раздобыть… у князя, боярина, хана…

– Говорю ж – давай к нам в село!

– В Амбросиево? Хм… А и что ж? Загляну, пожалуй!

Парень явно обрадовался – все не одному возвертаться, – похлопал Алексея по спине, по плечам:

– Вот и добро, вот и славно! На родной-то сторонушке – и воздух слаще!

На том порешив, последние дни все держались вместе – оно веселее, тем более, Митря все прямые пути к родному селу знал. Алексей-то, конечно, хотел бы сохранить их старое знакомство – а особенно, новое решение – в тайне, так, на всякий случай, однако, посмотрев на сияющего, как медный таз, сотоварища, лишь махнул рукой – не получится. Как ни крути – не получится, не тот человек Митря, слишком уж простой, открытый – сразу видать, не служил в сыскном секрете константинопольского эпарха! Ну и ладно – сладилось, уж как сладилось – уж, казалось, и купеческие лошади знали, что Митря-плотник нежданно земляка встретил. Ну почти земляка. И теперь вместе вернутся они в родные мценские края – в село Амбросиево, так-то!

А ведь и вернулись! Добрались! И как ходко – с того момента, как свернули с Муравского шляха, и до того, как из-за верхушек сосен показался сияющий крест новой амбросиевской церкви, и двух дней не прошло! Знал Митрий дороги, знал.